Я посмотрел в лицо Павловскому. Оно снова двоилось, пытаясь деформироваться в маску ссохшегося Звездочета. И неожиданно вспомнилось, как впервые мне довелось ударить кулаком по человеческому лицу. Человеком этим был Димка Павловский. Забавно, но именно Димка когда-то научил меня драться. Точнее – научил бить по лицу. До той поры я был в определенном смысле девственником. Всех своих школьных врагов я брал на вполне рыцарские приемы, сбивал на землю передней или задней подножкой, выкручивал руки, использовал удерживающие захваты. Мне казалось, что этого вполне достаточно, дабы одержать честную победу. Казалось до того рокового дня, когда, всерьез рассорившись с Димкой Павловским, я впервые сошелся с ним у школьных гаражей. Это была не первая наша схватка, но всякий раз я легко укладывал его на лопатки. Правда, перед этим он успевал мне раз пять или шесть съездить по физиономии. И он же всякий раз по завершению схватки добродушно объяснял, что, не научившись бить по лицу, я никогда не буду по-настоящему сильным.
– Враг – это враг, – вещал Димка, – и если ты будешь с ним церемониться, он никогда не угомониться. Сам посмотри, тебя даже Юрок с Веней не боятся. Ты с ними борешься, а им это по барабану. Тот же Юрок тебе в рыло плюет, а Веня чинарики в твой портфель подбрасывает.
– Что же делать? – угрюмо интересовался я.
– А ты дай им разок по чавке – по-настоящему дай! И увидишь, как все изменится…
Самое обидное, что Димон снова оказался прав. Уже через день в ответ на плевок Юрика, я ударил его кулаком. Попал, кажется, по уху. И тут же врезал стоящему рядом Вене. Врезал просто так – за компанию. Юрик с Веней в голос заревели и убежали из класса. Больше ни окурков, ни плевков не было. А еще через неделю я схлестнулся с самим Павловским. Поводы для драк находились в те времена удивительно легко, – вот и схлестнулись. Правда, он не ожидал, что недавние советы столь быстро обернутся против него, и потому первый же мой удар его совершенно обескуражил. Я наотмашь навернул ему справа, потом слева, а от третьего удара он упал на глинистую землю и заплакал. Пожалуй, впервые я увидел Димку плачущим. И непонятно было, от чего именно он ревел – от обиды или от боли. Как бы то ни было, но процесс моего совращения состоялся, и грозную силу кулака я осознал в полной мере.
Стал ли я после этого более счастлив?
Не знаю…
Стал ли я более сильным?
Абсолютно не уверен. Скорее, даже наоборот. Димка после той схватки больше со мной не дрался. Думаю, в его глазах из благородного рыцаря я превратился в подлого злодея. Конечно же, мы скоро помирились, но некий шрам на душе остался у обоих.
Я ни о чем не напоминал ему, но, видимо, ассоциативно, он тоже понял, о чем я сейчас думаю. И в смущении понурил голову.
– Мы были детьми, – пробормотал он. – Не следовало все воспринять так серьезно.
– А я и сейчас воспринимаю твою науку всерьез.
– Ну, и дурак! Причиняя боль, ты калечишь, прежде всего, себя самого.
– Возможно, но я делаю это ради людей.
– И именно они тебя когда-нибудь за это накажут…
Поскрипывая, телега въехала во двор, и нашему взору открылся огромный трехэтажный особняк с остроконечной черепичной крышей, просторными окнами и широченной, больше похожей на ворота дверью.
– Вот тут я и обитаю! – Тарас с кряхтением соскочил на землю. – Милости просим, Ваше Величество! Уверен, вам здесь понравится.
Мы с удовольствием последовали за ним. После тряского, посаженного на деревянные колеса транспорта земля казалась великолепнейшей из опор. И наши ноги не ступали по ней, а скорее гладили – неспешными шагами норовили обнять…
Глава 3 Топкий оазис…
Усадьба Тараса Зубатова понравилась всем без исключения. Даже нагрянувший следом за нами Адмирал Корнелиус, придирчиво обшаривший со своими автоматчиками просторный двор и череду сараев с разнокалиберными постройками, так и не нашел к чему придраться. Я же был настроен и вовсе благостно. Как ни крути, это было логово первого встреченного нами ванессийца – ванессийца, без сомнения, умного и интересного, настроенного по отношению к нам вполне дружелюбно. Кроме того, меня привлекала очевидная патриархальность его хозяйства. Никаких кирпичей с пластиком и никакого камня, – все было выстроено исключительно из дерева. Даже центральная усадьба была собрана из массивных не самым тщательным образом ошкуренных бревен, а черепица поражала грубоватой формой, выдавая местное полукустарное производство. Следовало признать, что дом Зубатова не поражал изяществом, но от него за сто шагов веяло первобытным уютом. И даже астрономическая башенка, сооруженная на крыше, сообщала скорее о простоте хозяина, нежели о его просвещенности. Очень уж не вязалась она с общей концепцией усадьбы, выпирая, словно шишка на лбу очаровательной фотомодели. Тем не менее, приблизившись к высокому крыльцу и, по достоинству оценив жестяного петушка на далеком шпиле, я неожиданно понял, что с легкостью променял бы свой дворец на это поместье. И пусть смешны были гипсовые статуи в саду, пусть нелепо выглядели беседки на берегу широкого пруда, меня лично подобное мещанство ничуть не возмущало. Что ни говори, а искусство икебаны – штука насквозь условная, и главный ее результат – соответствие мира внешнего и внутреннего. Меня же здешнее соответствие вполне устраивало. Оглядываясь, я не видел скучноватых домов-коробок, не слышал собачьего лая и гула моторов. Не было здесь и вездесущего автомобильного смрада с заводскими дымами и химической пылью. Запах сосновой смолы мешался с ароматами сушеных трав, а в сенях отчетливо угадывалось терпкое дуновение меда. Выглянув в окно, я действительно разглядел небольшую пасеку, и волна теплой зависти, душистой периной накрыла меня с головой. Думаю, для описания хозяйства Тараса Зубатова превосходно подошел бы язык Куприна или Набокова, но я таковым не владел и потому любовался окружающим безо всяких утонченных изысков.
Благословенно то время, когда городские постройки не превышали в высоту десяти метров, а пятиэтажные монстры считались натуральными небоскребами. На сегодняшний день подобными монстрами была застроена добрая половина планеты, а потому усадьба фермера воспринималась как пример сельского сюрреализма, как сладостный оазис, волею судьбы занесенный в каменные джунгли человеческой цивилизации…
Проведя нас через анфиладу вкусно пахнущих комнат, Тарас царственным жестом распахнул дверь своего кабинета.
Я шагнул за порог и не без любопытства огляделся. Впрочем, чего-то подобного я, наверное, вправе был ожидать. Здесь было все, чем отличаются городские офисы от обычного жилья. Типичный кабинет стандартного европейского чинуши. Вернее сказать, азиатского. Изящный факс, совмещенный с компьютером и телефоном, огромный стол с множественными ящичками, разлапистый вентилятор, стулья для гостей, картины и… Пожалуй, единственная деталь, которая сообщала о некоторой самобытности хозяина, была деревенская гармонь, повешенная на стену, словно сабля или гитара. От неожиданности я прищурился, и вместо гармони на стене тотчас появилась внушительного вида базука. Секундой позже я рассмотрел сверкающий саксофон, а следом за ним вновь проявилась гармонь. Положительно, с моим матрицированием происходила какая-то чепуха…
– Я ведь раньше был обычным деревенским лоботрясом. – Добродушно рассказывал Зубатов. – Плевал в потолок, отлеживал бока на сеновале, девок соседских тискал. Вот и дотискался. Замаячил впереди ребенок, пришлось жениться. Все бы ничего, но как женился, так и с нуждой познакомился. А как двойня образовалась, вовсе локти начал грызть. Помощи-то откуда ждать? Словом, понял, что нужно становиться хозяином. В смысле, значит, настоящим хозяином – с пудовым кошельком, в хромовых сапогах! На это ведь каждый способен, – надо только понять, что ты этого хочешь. С тех пор и начал подкапливать денежки, в газеты экономические заглядывать, банковскую систему изучать. Сперва огород расширил, пасеку завел. Мед на рынок повез, овец прикупил. Пошли первые небольшие доходы, а там и втянулся. Да так втянулся, что даже супруга от меня ушла. Надоел я ей со своим хозяйством. Вот и пришлось к дому башенку пристраивать. Вместо семьи трубой телескопической обзавелся, звезды стал изучать. Это, понятно, не дети, но тоже мечтать позволяют.