– И много чего вымечтал? – грубовато поинтересовался Адмирал Корнелиус.
– Кое-что есть! – фермер хитровато подмигнул. – Как найду дополнительные подтверждения, пожалуй, и опубликую.
– Что опубликуешь?
– Да обнаружились кое-какие мыслишки. – Фермер продолжал лучиться улыбкой. – Касательно нашей Луны…
– Это все, брат, скучно! – Адмирал чеканным шагом прошел к окну. – Да и желудок, признаться, дает о себе уже знать. Ты бы нас к столу, что ли, пригласил.
– Конечно, конечно! – Тарас даже подпрыгнул на месте. – Хотите в столовой устроимся, а можно прямо на открытом воздухе.
– Лучше на воздухе. – Я кивнул в сторону окна. – Уж больно хорошо у тебя тут. Незачем запирать себя в четырех стенах…
Желание мое осуществилось. Тарас вывел нас во внутренний двор, где располагался грубоватой конструкции стол. Издали он напоминал выставленный на табуреты гигантский гроб, и хотя ассоциации были не самыми приятными, я все же покорно занял предложенное мне место. Никакой скатерти на столе не наблюдалось, зато кто-то успел водрузить на него крынку молока и глиняные кружки. Взяв одну из них в ладони, я с любопытством покосился на хозяина. Я почти не сомневался, что эту посудину он изготовил самолично. Между тем, при всей своей грубоватости кружка также оказалась чрезвычайно удобной и устойчивой, а об этих характеристиках в погоне за призрачным дизайном человечество напрочь успело забыть.
– Тут у меня ягода для баловства, – Тарас кивнул на окружающие заросли. – Вишня, крыжовник, смородина, ирга. А дальше каучуковые деревья. Статья дохода, конечно, небольшая, но очень уж интересно. Никогда не понимал, как это деревья могут плодоносить резиной. Вот и выписал из тропиков полсотни саженцев. Теперь делаю надрезы и каждый день получаю с дерева от пяти до двенадцати кило чистого каучука.
– Как же ты его используешь? Неужели сам выплавляешь покрышки? – Павловский хмыкнул.
– Зачем же? У меня все нацелено на здоровье. – Тарас хозяйственно разлил из крынки жирное молоко, первым отхлебнул, громко причмокнув губами. – Помяните мое слово, Ваше Величество, больше на этой земле людишкам ничего и не нужно. Крыша над головой, солнышко и здоровье.
Потерев саднящую грудь, я хмуро осведомился:
– А хлеба кусок?
– Уж хлеба кусок мы завсегда добудем. – С этими словами Тарас поднял крышку с суповницы, открыв нашему взору крупные ломти хлеба, лежащие по соседству с золотистыми медовыми сотами. – Все добудем, Ваше Величество, только бы сильные мира сего не мешали.
– Это уже в твой огород камешек. – Дмитрий толкнул меня под столом ногой.
– Не бойся, Тарас, мешать не будем… – я нахмурился. – Наоборот, еще и поможем.
– А вот помогать как раз не надо. – Неожиданно возразил Тарас. – Будете помогать, работать перестанем.
– Это еще почему?
– Видите ли, Ваше Величество, – Зубатов гулко откашлялся, – Для одних мир аксиоматичен, для других насквозь парадоксален, и подобное положение дел далеко не всегда зависит от нашего ума. К примеру, обыкновенной вилкой можно гарпунить рыбу, так? Можно лапшу кушать, а можно и несколько контактов замкнуть одновременно. Для всех этих дел вилка подходит наилучшим образом.
– Причем здесь вилка?
– Это пример трех условных аксиом. И точно так же можно усомниться абсолютно во всем. Для умных людей в этом и есть главный азарт – подвергать сомнению догмы, выживать там, где выживать сложно, а капиталы зарабатывать безо всякой помощи извне. Помощь – это ведь тоже в некотором смысле рамки и ограничения, а с ними пропадает основной стимул.
– Значит, ты против аксиом? – я обмакнул кус хлеба в миску с медом, неспешно запил это яство молоком. Незамысловатая сласть оказалась удивительно вкусной.
– Скажем так: на меня лично они навевают уныние.
– Слышал? – я вскинул палец в направлении Павловского. – Вот тебе и готовая теория неравенства! Одним рамки и законы жизненно необходимы, для других – это верная петля. Люди, Димочка, изначально неравны, и именно эту идеологию мы будем медленно, но верно внедрять в массы. И та же религия, уверен, нам только поможет, поскольку она тоже делит людей на рабов, слуг и союзников.
– Еще скажи, что мы и веру новую создадим.
– Почему бы и нет? Будет нужда, обязательно создадим!
– Ага, с лозунгом вроде «Salve lucrum!».
– Причем здесь «да здравствует прибыль»?
– А при том, Эхнатон хренов, что все подлые лозунги давным-давно придуманы, а значит, ты попросту обречен на повторение!
– Не переживай, не повторюсь.
– Ишь, какой храбрый! А не боишься преждевременной кончины?
– Надеюсь увидеть ее сначала во сне.
– Значит, запомнил мои россказни об африканском колдовстве? – Дмитрий усмехнулся. – А не слишком ли ты обольщаешься на свой счет? Если помнишь, тот же Эхнатон долго не правил. Хотя тоже доверял своему дару предвидения. Да и прочие реформаторы финишировали быстро. Люди, Петруш, не очень любят реформаторов, – дают чуток поцарствовать, а после убивают. Табакерками, ядом и теми же вилками.
– Для того и нужна добрая вера. – С нажимом произнес я. – Чтобы боялись, служили и даже мысли не допускали о смертоубийстве.
– Потому ты и отменил целование при дворе?
– В том числе и поэтому.
– Боишься тех, кто внутри?
Я пристально взглянул на Димку. Все-таки дураком он не был. Когда надо соображал быстрее прочих.
– А ты не боишься?
– Представь себе, нет. Я другого, Петь, боюсь: уж не буддизмом ли ты хочешь попотчевать всех нас?
Я пожал плечами.
– Чем тебе не нравится буддизм?
– Видишь ли, Петруша, один герой из баронского звания уже пытался развязать желтый поход на Россию. И тоже, между прочим, под буддистским знаменем. Пил галлонами кобылье молоко, презирал целование и всюду видел врагов. Чем это кончилось, ты, конечно, помнишь.
– А вывод?
– Вывод, Петруша таков, что, как это ни прискорбно, даже господин Унгерн ни черта не смыслил в вере, которую собирался насаждать по всей планете. А еще был Турхан – тоже философ из сомнительных, был камбоджийский король Сиануко, который пытался провозглашать социалистический буддизм.
– И что с того?
– Да ничего. Народ Турхана поголовно вымер, а после того же Сиануко пришел Полпот да так постарался, что по сию пору забыть не могут. – Дмитрий покачал головой. – Нет, Петруша, людям, по счастью, не дано права основывать религии. Это, братец ты мой, целиком и полностью привилегия Бога.
– А я на это и не замахиваюсь. Однако просвещенную элиту мы все же возродим. И обязательно найдем первую сотню таких, как Тарас.
– И создадим из них партию, – ехидно пробурчал Павловский.
– К чертям партии! Элита потому и элита, что состоит из личностей. Стадность нам не нужна.
– Тогда твою элиту скушают с потрохами люди более простых званий.
– Нет, Димочка, не скушают! Потому что на страже этой элиты будем стоять мы! – я ткнул себя пальцем в грудь.
– Что ж, звучит красиво! – допив молоко, Павловский с улыбкой взглянул на фермера. – Слышал, Тарас, какие идеи у тебя тут завариваются? Так что готовься, лет через двадцать, глядишь, и на твоем подворье вырастет подобие Манауса. Смотри не заскучай от грядущего величия.
– Не заскучаем! – Тарас бедово тряхнул головой. – Кстати, появится желание поразвлечься, только скажите. Можно под парусом походить, в горы прогуляться или, скажем, рыбалку устроить. Вон в сенях у меня и удочки, и банки под червей, и садки ивовые.
– Рыбалка – это здорово… – я поднял лицо к небу и вдруг разглядел на крыше дома спутниковую антенну. – Слушай, Тарас, ты же говорил, что нет у тебя электричества!
– Ну, да, не провели покуда.
– А что тут тогда антенна делает?
– Как что? Сигнал для телевизора ловит. – Тарас усмехнулся. – А электричеством я сам себя снабжаю. Так сказать, в индивидуальном порядке. На холме у меня с десяток ветряков, а на ручье водяная турбина. Раньше ведь здесь колхозы стояли, так что после переворота много бросовой техники осталось. Вот я и пристроил все к делу. Ветряков как раз хватает для дома и сараев, а турбина на ручье слесарную питает. Еще и на фонари уличные остается.