Боль гудела и гудела, ее звон переходил во все более высокие тона, паника мешала мысли, забирая возможность рассуждать и действовать здраво. Я не слышала ничего из-за этого звона и бешеного сердцебиения, и я не видела ничего — в глазах потемнело. А потом словно ниточка оборвалась.
Закричав, я вскочила с места и, расталкивая совершенно безучастных людей, разбрасывая их в стороны точно кукол, ринулась к выходу. На мое счастье, мы прибывали на станцию.
«Спокойно, Дана, дыши. Все хорошо, - успокаивала я себя так, как успокаивал бы Максим. Голосом Максима. - Попробуй разобраться, сориентироваться. Для этого надо выбраться из подземки наверх и понять хотя бы, где ты, в каком городе».
Дрожа, без конца оглядываясь, я осматривала белые мраморные стены и колонны, не дающие ни единой подсказки, подвешенные к сводчатым потолкам указатели, надписи на которых прочесть почему-то не могла, на торопливо снующих рядом людей, абсолютно не видящих меня, то и дело задевающих. Отступившая было паника вновь накрыла с головой. Я заметалась, пытаясь выбраться из толпы.
«Дыши, Дана, дыши. Просто успокойся, ты сможешь».
С усилием подавляемый страх уколами боли оседал в голове и во всем теле. Тяжело дыша, я остановилась и в следующий миг нырнула в образовавшийся в толчее просвет. И выдохнула. Передо мной вверх уходила пустая лестница эскалатора. Шагнула на нее и крепко вцепилась в резину перил.
Ослабевшие ноги практически не держали. Слабость все больше охватывала тело, смешивалась с ноющей болью, кажется, во всех органах. Болело и выворачивало все, словно я умирала. Или заново рождалась. И чем выше поднимали меня ступени, тем хуже становилось. Я готова была заголосить, скрючиться, когда внезапно ворвавшийся солнечный свет, который не видела уже столько месяцев, вытеснил грязно-тусклую искусственность освещения подземки и, ослепив, больно ударил по глазам. Я немедленно закрыла их, защищая еще и ладонью, автоматически шагнула с эскалатора на твердый пол и потеряла сознание.
Приходила в себя очень медленно, словно выплывала из глубин океана. Слой за слоем, все ближе к солнцу, свободному дыханию и жизни, законы которой мне родные. Сначала пришли звуки, их было не разобрать, их суть скрывалась пока в толще вод. Потом пришли образы-тени, размытые и аморфные, неясные. А потом, наконец, я открыла глаза.
Слабая, совершенно разбитая и изможденная. И каждая клеточка тела орала невыносимой болью. Сознание удержалось не более минуты.
Открывала глаза снова и снова, возвращаясь из небытия. И, наконец, почувствовала себя достаточно окрепшей, чтобы оглядеться по сторонам и осмыслить, где я и что происходит вокруг.
Больничная палата. В углу — небольшая искусственная новогодняя елка с праздничными искорками-огоньками и синтетически блестящей мишурой. Пустая койка рядом, тумбочка, стул - все безликое, казенное и угнетающее.
- Дана, девочка моя… - Надо мной склонилось осунувшееся заплаканное лицо мамы. Я попробовала улыбнуться, но слабость снова взяла свое, и сознание уплыло в темноту.
В следующий раз, когда пришла в себя, силы были даже выслушать ее и рассмотреть как следует. И удивиться…
- Я уж и не верила, - плакала мама, сидя на моей койке, вытирая платком все бегущие и бегущие по щекам слезы. Она была бледна и очень похудела, одежда не отличалась опрятностью, но счастье буквально лучилось из заплаканных глаз. Мама с осторожностью поглаживала мои волосы, лицо, руки. - Ты, наверное, не помнишь ничего совсем. Это случилось в сентябре. Ты поехала на учебу и на остановке, вместе с пятью другими людьми, тебя сбил автобус. Отказала тормозная система.
В памяти всплыл той странный сентябрьский день, когда на минуту отказали мои наушники, после ни разу не подводившие. А потом я села в автобус, оказавшийся на удивление пустым.
Как же так? Я ведь совсем ничего не почувствовала… Все было как обычно, почти ничего не менялось! Жизнь продолжалась, никаких точек и даже запятых.
И ведь именно в тот день впервые увидела Максима, опоздавшего на этот автобус, мокнувшего под дождем...
Или нет? Или все это — образы из моего подсознания. Если я тогда действительно…
- Клиническая смерть. Четыре месяца комы, - дрожащими губами шептала мама. - Надежды практически не было.
Четыре месяца. С сентября. Невозможно поверить. И не стану верить! Внутри нарастало что-то непонятное, от чего снова хотелось скрыться во тьме небытия. Но почему-то не получалось. Что-то раздирало сердце и щекотало в горле, горело и жгло виски. Горе? Отчаяние? Страх? Ужасная потеря? Шок?