Ведьма не скрывала злорадства и с наслаждением принялась сцеживать кровь из моей раны в грязную склянку.
– Ничё, потерпишь. Ишь, сахарная выискалась!
Боль была неописуемая. Я зажала рассечённую и испачканную в крови ладонь между колен, чтобы хоть немного перебить это чувство.
– На! – она кинула в меня тряпкой, смоченной в каком-то отваре.
И куда только подевалась безобидная старуха, вытащившая меня из болота...
– Если для колдовства нужно отрезать мне палец или выколоть глаз, то советую идти к чёрту. Я не настолько выжила из ума.
Получив мою кровь, ведьма будто вовсе потеряла интерес к моей персоне. Суетливо нашептывая что-то на тёмном языке, она быстро развернула бурную деятельность: достала свой чан, выволокла его на улицу, разожгла огонь, налила воды и принялась обходить его по кругу, бросая один за другим всякие корешки, которые были в замызганном переднике. За происходящим я предпочла наблюдать из единственного на весь дом крохотного окошка у стола. Последняя карта так и осталась лежать на самой середине. Почему-то мне не хотелось забирать её себе и добавлять в стопку карт, лежавших под локтем.
Повешенный... почему звучит так знакомо? На картинке был изображен человек. Его подвесили за ногу на ветвь могучего дуба, связав руки за спиной. Он, кажется, ещё жив... Позади седлают лошадей двое всадников. Похоже, это они повесили его здесь, без шанса на спасение, а теперь просто уезжают и повешенный должен остаться один. Как там ведьма назвала эту карту?
– Поди сюда! – крикнули с улицы. Я бросила последний взгляд на изображение и поспешила к костру.
На улице было тепло. Ветер дул свежий, тёплый, будто и не лесной вовсе. Под закоптившимся чаном громко трещал сухой хворост. Пламя пожирало его на глазах и отвар начинал закипать.
– Вот что, – немного замявшись, начала старуха. – Много дурного мы обе сделали... много злого, нехорошего. Но оно, знаешь, всему своё время. Тогда оно было иначе: мы молодые были, глупые... Ты уж меня прости. Это — моя последняя жизнь. Хватит. В нашей петле я последняя осталась, всё. Прервёшь свою — и конец. Всё закончится.
– Да что закончится?! – не выдержала я.
Ведьма отступила на шаг от костра и достала склянку с кровью.
– Век твой... бесконечный. Уж послушай меня, старую: иди в город, да покайся Дориану. Он тебе больше не помощник, он выбрал в жены другую и петлю свою разорвал. Всё. Только ты осталась, Повешенная. Все тебя предали, больше слуг не осталось. Как отвар откипит — ныряй с головой. Тогда всё и вспомнишь.
Ведьма плеснула часть крови в чан, а остаток выпила прямо из горлышка, тут же преображаясь в молодую девушку. Длинные седые космы до пят стали чёрными смоляными косами, сухие дряблые руки наполнились мякотью жизни и юности, а бесцветные глаза полыхнули зелёным пламенем. Старуха обернулась молодой девушкой и, разбив склянку о землю, свистнула свою верную метлу, стоявшую у порога.
– Прощай! – звонко крикнула она, взмывая в небо.
Я растерялась. Нырять в сомнительное варево не особо хотелось, но делать нечего. Побродив по поляне, я дождалась пока зелье остынет, разделась догола и прыгнула в чан.
Замок на холме. Прошлое
Прошлое
Дориан висел вверх головой с завязанными за спиной руками. Из многочисленных ран на землю стекала кровь, привлекая своим запахом водившихся в округе хищников.
«Плохо дело», – думал он на последнем издыхании, – «ещё немного, и потеряю сознание. А очнусь уже внутри какого-нибудь медведя».
Казнить его таким способом придумал родной брат, присягнувший на верность племени варваров, добравшихся до самых границ королевства. Силы оказались неравны, войско отступало и у многих в головах затаилась мысль, что проще сдаться, чем продолжать попытки прогнать налётчиков. Тем более, их командир предлагал заманчивый союз: всего-то и нужно было — отдать ему в жены самую красивую и родовитую девушку, а затем, чтобы укрепить узы, найти достойных дев и для его многочисленных генералов и братьев. Никого больше не пугала идея породниться с иноземцами, пусть те прямо в эту минуту и сжигают приграничные дома и целые посёлки, забирая людей в рабство и переправляя за море.
Сердце Дориана пылало этой мыслью, и тем сильнее множилась боль от предательства.
Солнце клонилось к закату. Как никогда, он боялся прихода ночи.
В кроне дуба копошились мелкие птицы, облюбовавшие его как собственный неприступный замок. Присутствие незнакомца их больше не пугало, самые смелые слетались к земле и чистили перья в дорожной пыли.