Ромка останавливается ненадолго и поворачивает голову, а я все ещё прижимаюсь. Кажется, что руки примерзли к его шее.
– Ты меня сейчас задушишь, ослабь немного хватку, – он хрипит и подходит к одной из дверей в коридоре.
Ромка открывает её и заносит меня в небольшую комнату. Яркий свет ослепляет и я на мгновение жмурюсь с непривычки.
Прямо напротив входа, у стены, стоит потёртый кожаный диван неожиданного зелёного цвета. Возле него царапанный журнальный столик с бумагами, а на них грязная кофейная чашка. С постеров на стенах на нас смотрят зарубежные группы.
Ромка опускает меня на диван и распрямляет спину, заправляет выбившуюся рубашку с мокрыми пятнами от моего носа и отпечатками туши на груди.
Я кутаюсь плотнее в пиджак и смотрю на Ромку снизу-вверх. Трясусь.
Спаситель резким движением отодвигает столик и садится у ног. Он берёт в руки мою стопу со сломанным каблуком, а затем, расстегнув молнию, поглядывая на меня, осторожно стягивает с ноги ботильон и обхватывает ладонями лодыжку, не спеша шевелит.
– С–с! – я кривлюсь от боли.
Рома смотрит в глаза и тоже машинально морщится:
– Больно?
Киваю и с грустью поглядываю на открытую дверь. Играет уже четвёртая песня – ещë немного и я всё пропущу.
– Не вставай, ладно? Я сейчас.
Он поднимается, убирает с лица чёлку и направляется к выходу.
– Там моя сумка и телефон за баром, Лёшка приглядывает, – уже немного оттаяв, прошу, останавливаю Ромку у выхода. Он оборачивается. – Можешь принести? Меня, наверное, подруга обыскалась.
Он кивает и выходит.
Я наклоняюсь к стопе, растираю, потому что пальцы на ногах тоже замёрзли и от резкого тепла больно покалывают. Ботильоны можно выбросить, смотрю на них с тоской. Вряд ли получится починить каблук. Вздыхаю. Они мои любимые. Были.
Я снимаю второй, разминаю пальцы, и почувствовав прилив к ним тепла, осторожно встаю. Разглядывая комнату, останавливаюсь на середине. Приподнимаю лацкан Ромкиного пиджака, чтобы послушать запах: вкусный, очень вкусный одеколон. Наверное дорогой. Хихикаю, вспомнив про свой обман про Ромку и старушек. Грустная музыка доносится из коридора и мне мгновенно становится невесело. Все там веселятся, а я здесь. Ни автографа, ни внимания. Никакого праздника!
Несправедливо!
Поправляю пиджак и медленно двигаюсь в ритме, с улыбкой превозмогая боль. Закрываю глаза. Вдобавок не знаю, как возвращаться теперь домой? Без каблуков и с чувством вины. Сестра меня ненавидит. Мама, наверное, тоже. Уверена, она уже знает от Карины, что произошло и презирает меня больше, чем в прошлый раз. Предчувствую неприятный разговор. Может правда, напиться, чтобы было всё равно, а утром сказать, что я ничего не помню?
Нет!
Потом эти вертолёты и здравствуй белый друг. Не хочу больше! Как я вообще могла во всё это вляпаться? Чувствую себя камбалой, раздавленной, плоской. Или это температура?
Стою на цыпочках, трогаю лоб – вроде нормальный, но присутствует слабость.
– Вы классная публика! – слышу красивый голос солиста. – Продолжаем!
Люди радостно кричат в ответ.
Классная…
Видел бы он меня… от такой публики точно бы стошнило.
Никита, наверное, счастлив, что испортил мне вечер.
В дверях появляется Рома с большой кружкой в одной руке, под мышкой у него моя сумка, а в другой руке резиновые тапочки, сложенные один в один.
Он опускает взгляд на мои ноги:
– Я же просил, не вставать! – недовольно ворчит и подходит к журнальному столику, ставит кружку.
– Мне уже терпимо, – взглядом ищу в его руках мобильный.
– Телефон в сумке, – будто читает мои мысли, он кладёт её на диван. – Вот, тапочки, – Ромка протягивает. – Зачем встала, ещё и босиком? Здесь же грязно.
– Мне уже всё равно. Хуже, чем есть уже не будет, – изображаю равнодушную улыбку. – Хоть так потанцевать, раз в зале не суждено.
Прихрамывая, я на носочках подхожу к дивану, сажусь и, сочувствуя ботильонам, забираю тапочки. Но их не надеваю, а кладу рядом с обувью и достаю из сумки телефон.
От Ленки пять пропущенных, от мамы больше десяти.