Санта Клеопатра! Я не решаюсь перезвонить. Всё равно уже ничего не изменится, остаётся только принять.
Я включаю камеру на фронтал и выставляю перед собой руку, разглядывая отражение.
Так и есть – я не Верóна, а ворона.
Щëки в туши, глаза – красные и нос туда же. Сегодня день позора или позорный день. Скорее бы закончился.
Я нахожу в сумке влажные салфетки и тру под глазами.
– Держи! – Рома берёт со стола кружку и протягивает. – Выпей, согреешься.
Кладу грязную салфетку и телефон на диван, и с лицом благодарного гостя, я забираю кружку. Пахнет корицей.
– Надеюсь алкогольный? – нюхаю глинтвейн.
– Размечталась! – улыбается. – Тебе хоть есть восемнадцать?
Он садится рядом и ждёт, когда сделаю глоток.
– Даже чуть-чуть больше.
Жаль, что Ромашка не помнит, когда мой день рождения.... Вздохнув на это, делаю несколько глотков. Имбирь согревает, и тепло растекается по телу, а я от блаженства прикрываю глаза.
– Чуть-чуть не считается, – он касается моей руки, подталкивает, – Давай, не останавливайся! – Ромка хмурится. – Знал бы, что придëшь на концерт – провёл бы бесплатно по старой дружбе.
– Деньги для меня не проблема, – нагло вру, чтобы не выдать Сашку, но вспоминаю про подругу.
Я делаю ещё один глоток и отдаю Ромке кружку. Набираю Ленкин номер, но она не отвечает. Наверное, не слышит.
Конечно, она там веселится! Не то, что я....
Песни уже не считаю. Бессмысленно.
– А чья это комната? – рассматриваю стены. – Персонала?
Он кивает:
– Мой офис.
– Ты здесь работаешь? Посуду моешь? – притворяюсь, что не знаю, что этот бар его. И, конечно, хочется немного задеть Ромкино самолюбие.
Он в ответ несерьёзно хмурит брови, а уголки его губ подрагивают, сопротивляются улыбке:
– Мозги промываю, – он, наконец, улыбается и смотрит на меня, как на маленькое недоразумение. – Управляющим. ИО директора.
Хочу снова на это подколоть, но солист объявляет предпоследнюю песню, ещё одну мою любимую, и тем самым напрочь стирает настроение шутить.
Ромка поднимается и смотрит на меня, а я с тоской на дверь.
– Мне нужно в зал, посмотреть, что к чему, а потом их проводить, рассчитаться и всё такое. Подождёшь? – он спрашивает с надеждой в голосе. – Я вернусь и отвезу тебя домой.
Но потом он снова хмурится, что-то вспомнив и, помедлив, спрашивает:
– Или тебя твой парень проводит? Забыл про него, … а он, похоже, про тебя.
– Парень? – пустым взглядом смотрю ему в глаза, пытаюсь понять, о чëм он, и до меня доходит, что Ромка про Никиту. – Он мне не парень! Он думает, что мой парень… самовлюблённый кретин! Но Никита – просто друг детства.
Зачем-то оправдываюсь.
– Как я? – Ромка улыбается, и, смутившись, переводит взгляд на кружку в своих руках.
Меня смущает другое. Ещё чуть-чуть и всё!
Всё закончится.
– Потанцуй со мной! – я подрываюсь на месте, забыв про больную лодыжку, и тут же вскрикиваю, цепляюсь за Ромкину руку, чтобы не упасть.
От резкого движения, остаток глинтвейна из кружки выплескивается прямо мне на платье, и брызги, коричневой жижей, оставляют на Ромкиной рубашке новые кляксы.
Я замираю и он тоже.
Хорошо, что напиток немного остыл.
Ромка брезгливо двумя пальцами оттопыривает мокрую ткань от тела, и недовольно надувает щеки, а потом громко, как сдувающийся шарик, испускает воздух.
– Ты… какая-то… ходячая катастрофа!
Тоже мне, капитан очевидность!
Виновато улыбнувшись, я пожимаю плечами и хлопаю ресницами – других оправданий мне на ум не приходит.
В ответ Ромка терпеливо закатывает глаза и трясет головой, словно не знает, что со мной делать.
– Ладно, пошли, мисс катастрофа! Есть идея получше. Только тапки надень! – он указывает взглядом на них.
Послушно обуваюсь и чувствую себя нелепо – тапки жëлтые и не моего размера. Мне будто ноги отдавили и они пожелтели, как утиные лапки.
– Идти сможешь?
– Я в них некрасивая…