Почему слова, брошенные в гневе, всегда ранят больнее, чем физическая боль? Рассматриваю лодыжку, которая немного припухла.
Возможно, завтра Карина остынет, переспит всё, а я буду страдать, но делать вид, что забыла еë слова. Потому что я – хорошая. Или хочу ей быть. Выпрашиваю так к себе любовь.
Её.
Родителей.
Всех!
Боже, я, и правда, жалкая!
Беру остывшую кружку, нужно выпить, отвлечься, пока сама себя не похоронила.
– Мальчик, водочки принеси! – пародирую проститутку Мерлин, побитую судьбой.
... или что там притупляет боль?
Нет сил больше ждать Ромку, иначе совсем расклеюсь от жалости к себе.
Я ставлю кружку на столик, убираю телефон в сумку и надеваю поверх пиджака пальто. Чувствую слабость и почему-то морозит. Глинтвейн должен был согреть, а меня снова трясет от холода. Посижу так немного и пойду домой, сама. Не буду Ромку ждать. Залезаю с ногами на диван, прижимаю их к груди и кутаюсь в пальто. Конечности будто во льду. Накрываюсь с головой и, оставив снаружи только нос, прикрываю глаза, пытаясь согреться.
Всего пять минут и я пойду.
***
Кто-то щёлкает меня по носу. С трудом разлепляю веки. Ромка сидит на корточках и машет перед лицом ладонью.
– Э! Ты чего? Яйца высиживаешь?
Он усмехается, но мне не смешно.
– Почему так холодно? Ты проветриваешь? – Щурясь, смотрю на открытую дверь, на сумку, на диван, столик. Губы сушит и во рту Сахáра. – Дай попить! – прошу его, мечтая о воде.
Ромка хмурится, всматривается в моë лицо. Он вытягивает руку к столику за кружкой и подносит ко мне, а я, высунув кисть из-под пальто, беру остывший глинтвейн.
– Ну-ка, дай посмотрю, – Ромка привстает и, как моя мама, касается губами лба. – Всё ясно. Ты горишь.
– А который час? – спрашиваю так, будто это важнее моей возможной температуры.
Вынув телефон из заднего кармана, Ромка активирует экран:
– Начало первого.
– А-а-а. Это не простуда, – тяжело вздыхаю. – Я просто превратилась в тыкву…
– Похоже, ещё и бредишь, – он улыбается и снова трогает лоб, но ладонью.
– Мне надо домой, Ром. Мама, наверное, сильно волнуется.
– Да, она звонила, когда зашёл, но ты дрыхла, – он чешет кончик носа, – и я ответил, прости. Сказал, что ты у меня.
– Ты совсем?! – в ужасе распахиваю пальто и опускаю ноги на пол. – Она итак думает, что я шлюха! Ещё и тебя в еë списке моих ухажеров не хватает! Зачем?
Смотрю испуганно в его синие, океанские, и снова начинаю презирать.
– Успокойся! Я же пошутил… – он смотрит так, будто оценивает меня по проститутошной шкале, какая я: элитная или не очень. – Я просто сказал, что всë с тобой в порядке, чтоб не волновалась. Обещал привезти через полчаса. И, похоже, мне снова за тебя влетит от тети Светы, потому что ты явно не в порядке.
– Но ты же не виноват, что я катастрофа, – успокоившись, вяло шевелю губами. – Я Ленку прикрою и тебя тоже, раз меня некому... всë равно мне сегодня светит большая звездюлина.
Пытаюсь улыбаться и снова кутаюсь в пальто, смотрю сонными глазами. Раздражает не только яркий свет, но и его красивая улыбка.
– Я возьму пуховик, прогрею тачку и поедем, хорошо? – Ромка поправляет мне пальто и, постоянно оглядываясь, выходит из своего кабинета.
Допиваю остатки напитка и терпеливо жду Ромку. Пешком я точно не дойду. Из коридора до сих пор доносится музыка, голоса. Бар работает до двух.
Ромка появляется в дверях с объемным жёлтым пуховиком в руках. Похоже жëлтые – его любимый цвет.
– Снимай пальто и надень пуховик, будет теплее.
Ромка подходит и помогает сменить шкурку. На моём лице блаженная улыбка, но слабость присутствует. И правда, теплее.
– Ты похожа на Пикачу, – он смеётся и снова щелкает легонько меня по носу.
– Пика-пика! – изображаю вялого покемона и с трудом улыбаюсь.