– Я тут сяду?
Стараясь не смотреть, как я кутаю ноги, Ромка вальяжно садится в кресло, а я прячу довольную улыбку.
Всё-таки посыпались его крошки!
Но мне уже всë равно.
Я, как индианка в сари, сажусь напротив него на диван, и более уверенно смотрю в глаза.
Он на моей территории, обезоружен. Нет ничего приятнее на свете, чем щëки Ромки в красном цвете.
Шекспир – гений! Можно любую чушь под него срифмовать.
– Так и что ты сказал маме, как ты смог меня прикрыть, мой ры... – окончание «царь» получается неуверенно тихим в момент, когда понимаю, что ляпнула.
Он недоверчиво щурится, будто раскусил мою актёрскую игру в роковую женщину.
– Я убил двух, а, может, и больше зайцев. Сказал твоей маме, что мы встречаемся: поругались в баре, и ты в отместку поцеловалась с этим... как его? Ну, кретин который. И так увлеклась, что подвернула ногу. Но под вечер мы с тобой помирились. Поэтому – мир, дружба, жвачка.
Он говорит эти слова, а у меня всë сквозняком проскакивает через уши.
Индианка во мне изображает непреднамеренное удушье одеялом, как в ужасных индийских блокбастерах.
– Чë? – единственное, что могу ответить.
– Твоя мама сразу успокоилась. Потому что – что?
Всё ещё не догоняю ход его мыслей и, вообще, дурацкую инициативу, поэтому просто вопросительно широко раскрываю глаза, и жду продолжения.
– Первое и единственное – ты всегда под присмотром.
Похоже это у него проблемы с головой. Что он несёт?
– Твои плюсы, – Ромка продолжает, загибая пальцы по одному. – Я отвожу и привожу тебя со школы, ты опять же под присмотром; второе, все концерты в баре для тебя всегда бес-пла-тно. Также ты можешь делать, что хочешь, а я тебя всегда прикрою, потому что ты, якобы, будешь со мной. И третий, и самый жирный плюс во всем этом – я готовлю тебя в театральный. Гениально?
Про театральный ему мама проболталась? Ромка откидывается на спинку кресла и довольный ждёт моего ответа.
– Нет... нет. И нет! А меня не надо было посвятить в свои планы по моему прикрытию? Мне что, теперь врать родителям?
– Вообще-то я тебе утром писал, но ты не ответила. Я подумал, что тебя наказали, забрали телефон и, как мужчина, взял всë в свои руки.
– Вообще-то я тебя об этом не просила и, почти при смерти лежала в постели и спала! Я даже не в курсе, что у тебя есть мой номер! – стараюсь орать на него шёпотом. – И почему вдруг такая благосклонность ко мне, а?
Ромка зависает на доли секунды:
– Потому что… Марамушта! – он неожиданно пучит глаза, но тут же выдыхает и, наклонившись ко мне, смотрит в глаза своими синими, озëрными, океанскими. Протяжно выдыхает. – Ладно, мне нужна твоя помощь.
Я отстраняюсь, в удивлении хмурю брови.
Понятно! Вот она вся его благосклонность, корысть называется.
– В общем, вчера какая-то... даже не знаю, как поприличнее еë назвать. Пустила слух о том, что я из этих, как их… язык не поворачивается. Что я…, – его так и козявит от попыток подобрать слова, – Что я…, – он снова делает над собой усилие, рычит, а после, кривляясь, шипит. – Что я альфонс! Сплю с бабками за бабки… Понимаешь?
– Не-ет... – делаю вид, что вообще не понимаю, о чëм он, и эта какая-то точно не я. – И что?
– А то, что я всю жизнь выстраиваю образ правильного пацана. Прямо пацанского пацана. Пашу как конь, понимаешь?! А из-за какой-то... – он надувается, как фуга, в бешенстве растопыривает ноздри. – Я теперь для всех альфонс!
Боже, сколько у нас оказывается общего…
Я шлюха, он жиголо – нашли друг друга два одиночества.
– Да, меня с утра замучали дурацкими мемами, – он вскакивает с кресла, достаёт из заднего кармана свой телефон и показывает мне картинки.
Они, и правда, смешные! На них к счастливой бабульке приставлена Ромкина довольная физиономия и подпись: «Ромочка снова взялся за старое».
Хрюкнув от восторга, я улыбаюсь, но тут же замечаю Ромкин недовольный взгляд, и делаю серьёзное лицо – глубоко понимающее, но не одобряющее проблему.