Я ещё раз гляжусь в зеркало и растягиваю улыбку до ушей:
– Бонджорно! Соно Верóника! Мóльто пьячéре!
Поражаясь моей уверенности в себе, Карина на мгновение закатывает глаза.
– Всë, я пошла! – выхожу из комнаты. – Каблуки или кроссы? – кричу сестре из коридора.
– Валенки! – слышу её усмешку в ответ.
***
Я спускаюсь на каблуках по неотесанным бетонным ступенькам со второго на первый этаж. Лишь бы не навернуться. Сколько раз я падала с этой лестницы. Мои шрамы на ногах свидетели тех кульбитов.
Сосед, кстати, тоже.
Первый раз в четвертый класс.
Не дошла.
Сползла со ступенек, распорола гвоздём бедро, осыпав Ромку лепестками гладиолусов и своим диким воплем. Он ждал меня, чтобы вместе идти в школу. А пришлось дуть мне на рану, пока тётя Любэ́ заливала её зелёнкой.
Это был последний год, когда мы были друзьями. Потом Ромка стал засматриваться на девчонок своего возраста.
Растущая грудь решает многое!
А я страдала, что у меня прыщи вместо груди и меняла платья в день по несколько раз, чтобы ему понравиться. Но Ромка всё равно катал на качелях девчонку с соседнего двора и смотрел влюблёнными глазами.
На неё, не на меня! Не на ту, которой ещë недавно дарил цветы, милые открытки с котятами, и носил в школу тяжёлый рюкзак. А я стояла в сторонке и тихо соседа ненавидела, что предал меня и мои незрелые чувства.
Ненавижу!
Я поправляю свой топ — красивая грудь решает всë.
Нажимаю на звонок. Тишина.
Натягиваю на лицо лучезарную улыбку и снова жму на звонок. Слышно вошканье за дверью, она плавно открывается.
– Бонджорно! – в своей привычной манере громко восклицаю, ожидая увидеть перед собой тётю Любу.
Мама миа!
Передо мной не она, а Ромка.
Романов Роман Николаевич собственной персоной.
Неожиданно сердце будто взрывается. Оно колотится, как сумасшедшее, и вместо бабочек в животе – скачут бешеные антилопы, выбивая рогами из лёгких весь кислород.
«Раз ромашка, два ромашка, семь!» –– вспоминаю нашу детскую шутку-считалку и смотрю на Ромку, как на супер-звезду, своего кумира.
Он держится за ручку, щурится, изучая меня взглядом или пытается вспомнить. Взъерошенные темные волосы. На его лбу испарина и мелкие капли на голом торсе. Он дышит часто и вскидывает в вопросе бровь.
– А Любэ́... То есть… тётя Люба... дома? – пересохшие от волнения губы с трудом разлепляются.
Не могу отвести взгляд от Ромкиного лица. Его глаза такие же синие, как и раньше. Как глубокий океан. Чëлка спадает на лоб, нос с маленькой горбинкой, под ним короткая щетина и на щеках тоже. Он вымахал раза в два. Возмужал.
После затяжного неловкого молчания, Ромка, наконец, отвечает, постоянно выдыхая и оглядываясь, будто я оторвала его от чего-то очень важного:
– Мамы не будет пару недель, – он смотрит на меня внимательно, ожидает ещё вопросов.
Интересно, он меня узнал?
– Ясно. Я думала...
– Да, сейчас.
Он захлопывает перед носом дверь. Вот это поворот! Прислушиваюсь, ежась от подъездного сквозняка. Чей-то женский голос, но не тети Любы.
Ромка открывает дверь и протягивает деньги.
Зачем? Не понимаю….
– Мама сказала отдать, – он суëт мне в руку свернутые пятисотрублевые купюры и снова оглядывается. – У тебя всë?
Ромка нетерпеливо подёргивает ногой и ждёт, когда уйду. Опускаю взгляд на трико и еле сдерживаю улыбку.
Понятно, от чего отвлекаю!
Мысленно стреляю в своих антилоп и, поправив волосы, с придыханием прошу сексуальным голосом:
– Можешь тогда больше не стучать по батарее? – натягиваю на лицо искусственную улыбку. – Бесит!
– А ты можешь больше не врубать так громко музыку и не орать, как кошка на весенней случке? Телевизор не слышно.
– Порнушку помешала смотреть? – наглею и с ухмылкой смотрю ему прямо в глаза.
Ромка фыркает и резко захлопывает перед носом дверь.
Опять? Это. Просто. Рычу, и растерянным взглядом упираюсь в дерматиновую обивку с мелкими гвоздиками.