Официально я ехала в Германию в гости. Мы прилетели из Лондона через Гамбург в Западный Берлин, а оттуда добрались до вокзала Фридрихштрассе. Я позвонила Юргену, который жил на Шлахтензее. Было десять часов вечера, замерзшие дети сидели на наших мешках в здании вокзала, где гуляли сквозняки. Маргарита приехала на трамвайную остановку Фридрихштрассе. Она сообщила нам, что они как раз переезжают и Юрген живет у друзей. Вот тебе и на! Куда же нам приткнуться хотя бы на одну ночь? Мы и Маргарита тщетно бегали из гостиницы в гостиницу. Около полуночи швейцар теперешнего отеля «София» сказал нам, что пожилая супружеская чета на улице, носящей теперь имя Вильгельма Пика, недалеко от Розенталер-платц, сдает комнаты приезжим.
Мы разбудили хозяйку длинным звонком, Она приняла нас.
Дети спали вместе в одной постели, застеленной влажными и холодными простынями, я — в другой.
Было начало марта. Комнату топили через два дня на третий тремя-четырьмя кусками угля. Вокруг все тогда еще выглядело довольно безрадостно: много пьяных, пивных и разбомбленных домов. Только Петер находил комнату замечательной, потому что мог плевать с четвертого этажа на улицу.
Юрген сообщил кому-то в посольстве или в СССР о моем приезде. Без Центра я не могла, как мне того хотелось, снова стать членом партии. На первых порах я ни с кем не общалась. Юрген договорился, чтобы нас кормили обедами в Культурбунде и еженедельно снабжал нас деньгами. Продовольственных карточек у нас не было. Завтракали мы экономно, но зато по возможности долго в кафе на Розенталер-платц. Сколько-нибудь длительное пребывание в нашей холоднющей комнате было немыслимо. В середине дня мы уходили из дома о большим запасов времени, останавливались на мосту напротив вокзала Фридрихштрассе, смотрели на чаек, а потом бежали в Культурбунд на теперешней Отто-Нушкештрассе. Знакомых у нас там не было. Единственным, кто дружески заговаривал с нами, услышав, что дети говорят только по-английски, был Бодо Узе. После обеда мы чаще всего шли в Дом германо-советской дружбы, чтобы побыть в тепле, и смотрели там какой-нибудь фильм.
Детям нужно было срочно учиться немецкому языку. Я должна была послать их в школу, но еще не знала, как все обернется у меня. Немецких документов у меня не было. Поэтому я решила вновь расстаться с детьми, пока ситуация не прояснится.
В Финкенкруге еще существовал получастный то ли детский дом, то ли пансион, тот самый, на заведующую которого пыталась донести Олло. Моих ребят начальница приняла с распростертыми объятиями. От нее я услышала и об опасном поведении Олло. Нина включилась в школьные занятия и овладевала немецким гораздо быстрее, чем мечтательный, застенчивый Петер. Я осталась жить в нашей комнате.
Известие от Центра я получила только в конце апреля. Ответственный товарищ приехал ради этой встречи из Москвы и пригласил меня на праздничный обед в чей-то дом.
Я подробно рассказала ему о последних годах в Англии. Он отнесся к делу с полным пониманием и вникал во все подробности. По его словам, Центру пришлось надолго прервать связь, но деньги и уведомление для меня были положены под дерево: под четвертое дерево за туннелем — и никакой тропинки, ведущей в лес! Только мое сообщение из ЧССР позволило разобраться с вопросом о местоположении тайника. Кто-то — либо они, либо я — допустил ошибку.
Товарищ спросил меня, как я представляю себе свое будущее: у них есть для меня различные варианты в смысле работы. Я не поверила своим ушам. После инцидента с Футом и долгого перерыва я вообще уже не думала о работе для Центра. Сама я хотела бы жить в своей стране как ее гражданка и член ее партии. Мой собеседник тоже был изумлен: он твердо рассчитывал, что я и впредь буду работать для Центра, и по-товарищески пытался убедить меня согласиться. Я сказала ему, что связь с Советским Союзом и моей прежней работой навсегда останется частью моей жизни, но нервы и способность сосредоточиваться у меня уже не те, что прежде, я считаю двадцать лет достаточным сроком и предпочла бы теперь жить в ГДР. Он должен понять, что после столь долгого отсутствия мне хочется остаться на родине и вернуться в партию. Надо думать, партия найдет для меня работу.
Беседовали мы долго. Товарищ просил меня взвесить все еще раз. Я осталась при своем мнении.
В действительности я, несмотря на мое еще неясное положение, с первого дня была счастлива. Когда ко мне обращались со словом «товарищ», у меня перехватывало дыхание; мужчина на улице говорил на берлинском диалекте, и я расплывалась в радостной улыбке.