– Ты в очередной раз показал, почему мне не стоит с тобой связываться. Ты меня разочаровал, мне больше нет дела до твоих вопросов, – она почти кричит, срываясь. Тело мелко подрагивает, и Герману нестерпимо хочется успокоить девушку, прижать к себе, одаряя теплом. Но от её слов обидно и злоба, клокочущая и горячая, поднимается к горлу, лишая его способности мыслить.
Эмилия видит, как распаляется соперник. Она могла бы убежать, не провоцировать Германа, пытаясь уколоть в ответ, но волна ярости накрывает с головой, сметая здравый смысл и любые преграды на своем пути. Чем дольше Эмилия пребывала в состоянии вражды, боевой готовности, тем сильнее в ней пускала корни вспыльчивость, которой ранее не было. Ее изнутри отравлял гнев, который раньше был редким гостем. Герман будто перевоспитывал ее, своим влиянием и поведением делая из нее все более худшую версию.
– Прекрати шипеть на меня, – он приближается к девушке, снова доминирует над ней за счет своего роста. – Я мог наплести и похуже чего-то, но сочинил только про аппаратуру. На войне все средства хороши, слышала такое?
Он похож на хищника, что через мгновение кинется на свою жертву. Эта девчонка пробуждает в нем зверя, провоцирует на манипуляции, подставы. Эмилия заставляет его чувствовать смесь возбуждения и гнева – самую ядерную из всех возможных. И эти чувства начинают порядком раздражать. Особенно, когда ни одно из них не находит выхода.
– Ты отвратительный мудак, – под властью импульса, она бьет его по щеке, оставляя красный след. Парень смотрит ошарашенно, на пару мгновений утратив самообладание и понимание. Её реакция выбивает почву из-под ног. Раньше все обещания о пощечинах были лишь фразами, брошенными в ярости, но теперь они стали реальными. И что-то внутри Германа щелкает.
Он прижимает её к стене грубо, почти жестко. Больше не хочется быть нежным, ласковым. Герману отчаянно нужна разрядка. Хочется нагнуть Эмилию прямо здесь, вколачиваясь в податливое хрупкое тело. Срывать протяжные стоны, убеждаясь, что она врет о ненависти, что её колени дрожат, а дыхание сбивается от его присутствия рядом. Желает напомнить себе, что Эмилия хочет его как проклятая. Как и он сам.
Ловит ее руки, прижимает к стене спиной, роняя какой-то предмет, стоявший рядом. Швабру, вероятно. Плевать, если это слышит кто-то проходящий мимо, Герман её не отпустит. Знает наверняка, что девчонка уже не отделается так легко. Высоцкий чувствует себя мальчишкой, который не может определиться между любовью и ненавистью, желанием переспать или наказать, чтоб неповадно было. И Эми с ним в этом до боли похожа.
– Я ненавижу тебя и твой острый язычок, Эмилия, – он льнет к ней ближе, чувствуя, как девушка в руках трепещет. Ловит её губы, сминая в поцелуе. Прикусывает, чуть тянет, засовывает в рот язык. Дыхание сбивается, подкашиваются ноги. Он по-прежнему держит её руки по бокам, не давая двинутся. Эмилия плавится, дрожит.
– Я тебя тоже, – выдыхает ему на ухо, когда парень перестает терзать ее губы, прикусывает его мочку, срывая вздох.
Перемещается на шею, оставляя красноватые следы. Кусая, зализывая. Под теплым языком неистово бьется пульс. Он отпускает руки, сжимает её талию почти до хруста. Касается бедер, водит поддразнивая по внутренней стороне. Эмилии кажется, что еще чуть-чуть – и она растечется лужей перед ним. От сильных рук по спине и затылку бегут мурашки, девушка прикусывает кожу на шее чуть сильнее.
Они больше ни слова не говорят. Герман отстраняется на пару мгновений, запирает дверь в кладовую. Эмилия успевает ухватиться за последнюю здравую мысль, вторящую, что происходящее – ошибка. Загоняет здравый смысл поглубже. Герман снимает рубашку через голову, снимает штаны, не отводя от Эмилии взгляда. Прожигающего насквозь, жадного, голодного. От темноты его глаз в животе собирается теплый узел. Волкова снимает блузку медленно, раздразнивая. Стягивает колготки и юбку, оставаясь в одном белье. Герман издает вздох, от которого по разгоряченной коже бегут мурашки.
Высоцкий не церемонится. Поднимает её за бедра, впечатывая в шершавую стену. Девушка вздыхает ему на ухо, чувствуя, как маленькие острые песчинки впиваются в спину. Эта боль отзывается еще большим томлением внутри. Становится почти нестерпимо ждать, когда Герман коснется её там, где больше всего хочется. Эмилия ластится, дрожит в его руках, желая поскорее ощутить парня внутри. Пускай она ненавидит Германа, но только он на её памяти так хорошо чувствует, как именно проникнуть в нее, какой угол выбрать и как сжать волосы или шею.