Неожиданно Лили, прервавшись на середине фразы, обратилась к миссис Харт:
– Матушка, вы слышали? Там, в саду?
Миссис Харт прислушалась.
– И впрямь, словно кто-то стонет. Должно быть, раненый. Скорее, наш долг облегчить его муки.
С этими словами она вышла в сад через стеклянную дверь веранды, Лили последовала за матерью. Ночь выдалась ясная и тихая, луна и звезды сияли на безоблачном небосводе. Их ясные лучи падали на человека, лежавшего ничком на траве рядом с открытой калиткой. Миссис Харт окликнула незнакомца, но ответа не получила. Тогда она приблизилась и взяла его за руку. Рука была холодна как лед, а раненый больше не стонал и лежал неподвижно.
– Боюсь, он умер, – промолвила отважная дама тоном неподдельного участия, – и все же, Лили, немедленно пошли Бесси за лекарем.
– Я кое-что смыслю во врачевании, мадам, – неожиданно произнес незнакомый голос, и в калитке показался высокий силуэт. – Буду рад предложить вам свои услуги.
– Кто вы, сэр? – испуганно спросила хозяйка, взволнованная вторжением незнакомца.
– Офицер правительственных войск, мадам, и смею заверить вас, ни одной представительнице прекрасного пола не следует меня опасаться.
Успокоенная его мягким, учтивым тоном, миссис Харт поблагодарила незнакомца за столь своевременное предложение, и вскоре раненого с помощью Бесси внесли в гостиную и с удобством разместили на диване. Как только свет упал на его бледные черты, офицер удивленно воскликнул:
– Это же мой старинный приятель! Хвала Господу, он жив! Его безвременная кончина стала бы невосполнимой потерей для Африки.
Затем он поспешил прибегнуть к помощи возбуждающих средств и сердечных капель, коими щедро снабдила его хозяйка. Постепенно раненый пришел в себя, изумленно огляделся и попытался что-то сказать, но самозваный лекарь строго-настрого запретил ему открывать рот. По счастью, рана от штыка оказалась неглубокой и не задела жизненно важных органов.
– Как мне называть вашего друга, сэр? – обратилась к офицеру миссис Харт, когда рану перевязали и несчастный страдалец был препровожден в постель.
– Мистер Сеймур, – отвечал тот после секундного раздумья. – А я полковник Персиваль. Могу ли я надеяться, мадам, что вы не сочтете меня назойливым и позволите моему другу остаться под вашим гостеприимным кровом до выздоровления? Разумеется, вы можете рассчитывать на безусловное возмещение всех понесенных затрат.
Миссис Харт заверила полковника Персиваля, что с превеликой радостью даст прибежище раненому. Засим, обещав вернуться поутру, полковник удалился.
– Какой красавец, – заметила Лили, когда он ушел. – Никогда не видела таких живых темных глаз, таких правильных черт и благородной осанки. Однако для полковника он слишком молод.
– Сразу видно, не из простых, – согласилась миссис Харт. – Судя по внешности и манерам, человек он знатный. Перед таким, как он, открыты все двери.
Летели дни и недели, и мистер Сеймур быстро поправлялся под усердным присмотром верного друга. Поначалу его манеры не слишком расположили дам. Раненый принимал их заботы как нечто само собой разумеющееся, держался холодно и сухо, однако впоследствии его сдержанность улетучилась без следа. Когда рана зажила и мистер Сеймур смог покинуть спальню и проводить вечера в кресле у камина, Лили и думать забыла, что некогда считала его гордым и заносчивым.
Он был высок, а величественная осанка придавала облику горделивый и строгий вид. Правильные черты лица, благородный высокий лоб и глубоко посаженные пронзительные глаза темно-серого цвета западали в душу. Сдержанное достоинство, которым сквозил его облик, несмотря на молодость, – ибо мистеру Сеймуру никак не могло быть больше двадцати пяти – двадцати шести лет, – очень его красило. Раненый никогда не смеялся, но, возможно, именно поэтому его улыбке была свойственна нездешняя кротость, и, кроме прочего, гостя, несомненно, влекли тихие домашние радости и очарование женского общества.
Оправившись от ранения, мистер Сеймур, сидя в садовом кресле, плел розовые венки для Лили и ее любимой собачки, мастерил домики из мха, украшая их ракушками и галькой. Временами, хоть и нечасто, гитара мисс Харт аккомпанировала его сильному и мягкому голосу, и каждое утро он занимался с Лили итальянским, который знал превосходно.
По вечерам, когда шторы задергивались, а огонь в камине разгорался ярче, хозяйки усаживались за пяльцы, а мистер Сеймур читал вслух какого-нибудь достойного сочинителя, комментируя особенно выдающиеся места и растолковывая темные пассажи столь доходчиво и красноречиво, что дамы совершенно уверились в его незаурядной образованности. Когда тема разговора казалась ему особенно занимательной, гость оживлялся, глаза его вспыхивали, а речь лилась блестяще и непринужденно.