Броуди нахмурился и отвез взгляд. Я знал, что он пытался вспомнить события семнадцати летней давности. К тому моменту, как позже я узнал, он уже был в «Плазе».
– Я не помню тебя.
– Потому что я никогда не был на вашей базе. Бывшей базе. – Броуди проигнорировал мой выпад.
– Как ты оказался у Анны?
– Ты либо, блядь, внимательно слушаешь, либо идешь на хуй.
– Хорошо. – Его лицо сморщилось. – Продолжай.
– Солдат, вытащивший меня оттуда, был двойным агентом. Он сливал информацию Анне, среди которой было досье трех детей. Рэй. Джиджи. И ты. Так как «Глаз» уничтожили и все доказательства вместе с ним, для всего мира я был официально мертв. Анна понимала, что Грегор оставит меня в «Плазе» и воспитает еще одного солдата. Или же проведет на нем опыты.
Фантомная боль вспыхнула в ступнях, а легкие снова наполнились водой. Я взъерошил волосы и глубоко вдохнул, чтобы продолжить.
– Солдат передал меня Анне, которая в тот момент прилетела в Чикаго по просьбе Энзо. В тот день я был не единственным ребенком, который покидал Америку. Но я не знал, что Алекс на борту.
Пристальный взгляд Броуди заставил меня стушеваться. Я чувствовал себя обнаженным. Раны кровоточили, лишая меня не только сил, но и выдержки. С каждой секундой воспоминания разрушали выстроенный барьер. Я снова оказывался в комнате. Возле кровати Катарины. И плакал. Плакал. Плакал.
– Расскажи мне о жизни в коммуне.
Глава 13. Джекс
Прошлое
Не смотри по сторонам. Верь.
Не сомневайся. Верь.
Делай то, что велено. Верь.
Не проси лишнего. Верь.
Довольствуйся меньшим. Верь.
Верь. Верь. Верь.
Слова набатом стучат в голове. Я открываю глаза и с трудом поднимаюсь. Мышцы затекли от долгого сиденья на коленях. Голова раскалывается от спертого воздуха и удушливого запаха ладана. Мне нужно выбраться отсюда как можно скорее, но дверь заперта. Стука каблуков нигде не слышно.
Отец должен выпустить меня, иначе я потеряю сознание.
Я молюсь, но на этот раз прошу. Я умоляю нашего Бога подать знак отцу, чтобы тот вспомнил обо мне.
Я должен выйти. Я не грешен. Я ничего не сделал.
Я хочу лечь, но пол слишком твердый. Я хочу спать, но здесь слишком холодно.
Я хочу услышать голос Катарины, которая напомнит мне о том, что все будет хорошо.
Мы всего лишь рождены в грехе. В грехе мы не умрем.
Я не знаю сколько времени прошло. Запах ладана все никак не развеется. Маленькое окошко без ручки наглухо заперто. Я бью по стеклу, костяшки пальцев взрываются от боли, но не слышен характерный треск. Кровь льется по пальцам, ее запах затмевает ладан, и я жадно вдыхаю.
Больше крови. Больше боли. Больше. Больше. Больше.
Наконец-то, стекло подается. Осколки сыпятся прямо мне под ноги. Я до крови прикусываю губу, чтобы не закричать. Отец сразу придет и заставит меня снова молиться.
Потому что я грешен. Потому что я нарушаю правила. Потому что я не такой.
Испорченный. Испорченный. Испорченный.
Эти слово выжжены у меня в сердце. Я исчадие ада, отродье, воплощение греха.
Я позор. Я должен умереть. Я должен больше молиться, чтобы быть таким же, как и остальные.
Но почему Бог не слышит мои слова? Почему он не делает меня нормальным?
Почему? Почему? Почему?
Дверь со скрипом распахивается, и я вижу разъяренное лицо отца. Он заставляет молиться меня, стоя на стеклах. Он начинает бить меня плетью, сильнее, сильнее, сильнее. Каждый дюйм кожи покрыт кровью. Я пытаюсь сдержать слезы, но плачу, из-за чего он начинает бить сильнее.
– Покайся, маленький ублюдок. Покайся, чтобы Бог услышал тебя.
Я каюсь. Громко. Судорожно. Выплевывая слова из своего испорченного рта. Я каюсь, но Бог не слышит. Почему он глух к моему покаянию?
Почему он держит меня в живых, а не выбивает душу из тела очередным ударом плетью?
Почему Бог позволил испорченному ребенку появиться на этот свет?
Отец хватает меня и тащит за собой наверх. Осколки больно впиваются в ступни, каждый шаг доставляет ослепляющую боль, от которой мне хочется замертво упасть. Хватка на плече такая сильная, что я поражаюсь, как мои кости не треснули от нее.
Никто не обращает внимания на то, с какой грубостью отец ведет меня.
Им нельзя смотреть по сторонам. Им только можно верить в того, кто остается глух к нашим просьбам.