Кир посмотрел на ящик с консервами.
— А где Облако? И, что он ест?
— Вот же заладил! Откуда мне знать? У меня нет с ним телепатической связи!
— Вдруг он в беде?
— Нет. Я бы почувствовала.
Кир не нашёлся, что на это сказать...
Возле ректора валялись клоки белой шерсти.
Облако вылизывал жёлто-чёрный бок. Он очень хотел стать ягуаром. Сначала — ягуаром, а потом — львом. Или, кем-то ещё. Не столь важно, главное — бесконечная трансформация...
И охота.
Белоснежный пол, голубые насосы и серебристые трубы были усеяны кровавыми отпечатками лап.
Прямо над Облаком билось и завывало чёрное пламя.
Ночь. "Похититель веснушек"
Луна лишь одна. Остальные — её отражения...
Живая ночная тишь, серебристые облака...
На стрелах громоотводов, пронзающих тьму — кровавое пламя...
Люди, машины и роботы остались внизу.
Весь этот человеческий муравейник — галдящий, жующий и жаждущий развлечений.
Улицы, пропитанные вонью жратвы и ароматами похоти, утопленные в фальшивом свете витрин — холодный неон, сотни раз отражённый от стёкол. Призраки-голограммы над цепями огней, над потоками транспорта.
Город... Алчущий, ждущий, текущий. Пожирающий тебя до конца, до кусочка...
Тут тишина. От режущих слух пульсаций мегаполиса остался только еле слышный отдалённый шепоток.
Только звёзды и тьма. Да вспышки красных заградительных огней, установленных на высоких металлических штангах.
Мне есть над чем поразмыслить.
Мэйби...
«Кир, я ведь давно тебя знаю. Давно люблю».
Что это было? Откуда она меня знает? Ещё и любит давно!
Фиест...
Почему ГСН не поднимает тревогу? Он — взрослый, ВДК у него установлен.
Слышу в голове голос Мэйби: «Наивный, ты считаешь, что у Президента и солдата — одинаковые ВДК? Открою страшную тайну: в обществе, у каждого своя степень свободы».
Надо признать, что степень свободы Фиеста зашкаливает!
С каждой секундой, я знаю о жизни всё меньше и меньше...
Вероятно, это и значит: «взрослеть». Подростки не сомневаются.
Краем глаза я замечаю, что слева от меня сгущается темнота, и, в тот же миг, на спину мягко ложится мужская рука.
Повернув голову, вглядываюсь в окрашенное светом красных огней лицо.
Хищный нос, бескровные губы, зачёсанные назад серые волосы.
Всего лишь неделю назад, я, вероятно, со страху наделал в штаны. Сейчас я не чувствую ничего.
Он молчит. А мне, сказать ему нечего.
Мы просто сидим и глядим на потоки машин, на жёлтые огни небоскрёбов, на звёзды.
В небесах, от горизонта до горизонта, подсвеченные полной луной, сияют серебристые облака.
Рука неожиданно тёплая. Никакого холода, как тогда, в трамвае.
Наконец, он прерывает молчание. Голос шелестит, будто сухая листва:
— Любишь звёзды? Я тоже... Больше, чем что-то другое... Они как девчонки.... Смеются, водят по небу хороводы... Знаешь, Кирилл, не сочти меня сумасшедшим, но иногда, в такие вот ясные ночи, я слышу их песни. Тогда забываешь, что малышки зарыты в земле, а звёзды — шары раскалённого газа... Знаешь, мы ведь похожи — я и девчонки. Мы забираем жизни: они, когда вырастают — у мужчин, я — у них... Но жаждем при этом другого, поэтому ищем — непрестанно, без устали... Впрочем, все ищут только одно...
Слова шуршат, цепляясь одно за другое:
— Да, я люблю звёзды и облака... И наши платаны.
Наши?!
— И трамвай. Этот электрический запах... Будто скользишь сквозь грозу!
От тёплой руки — вниз, по спине катятся волны холода.
— Снова гадаешь, что же нас связывает?
Откуда он...
— Да ничего, Кирилл. В сущности, ничего. Жизнь — не бульварный роман, я — не твой настоящий отец... Пойми, ты не тот вопрос задаёшь. Правильный: «Что у нас общего?»
Я вглядываюсь в пустые глаза. В серое лицо, без тени каких-либо чувств. Лишь кровавые отсветы, время от времени — когда вспыхивают огни.
— Думаешь, я не был соплёй, вроде тебя? Был. Курсантиком, а потом — штурманом военного транспорта. Лётчиком — да не из тех, от которых в восторге прекрасный пол. Впрочем, к женщинам я равнодушен, так что отношения у нас гармоничные... К счастью, случаются чудеса, приходит внезапное осознание своей природы. А у повстанцев — вечная нехватка военных, мечтающих делать карьеру, сбрасывая бомбы на спящих детей. В их рядах слишком много наивных романтиков.