Ба—бах! — и часть облака, что должна быть белой, становится алой.
Как кровь на белом бетоне...
Голова начинает кружиться, подташнивает.
Девчонка хохочет.
— Мэйби, зачем? Что теперь делать?
— А ты всё тот же Кирилл — трус и зануда! Не парься, я прихватила корректор.
В краске нет пигмента, это пудра из миллиардов бесцветных кристаллов. Идею украли у бабочек, покрытых, словно черепицей, прозрачными чешуйками — какую часть спектра они отражают, в тот цвет и окрашиваются крылья.
Бах! Бах! Бах!
Корректор растворяет кристаллы...
Свист лопастей, и опять:
Бах! Бах!
Мы сидим у воды, а над нами зажигаются первые звёзды.
Ни пения ветра, ни грохота волн —тишина. Как и всё остальное, её начинаешь ценить, лишь утратив.
От бесконечных бабахов в ушах до сих пор стоит звон.
Весь город на площади, там сейчас музыка, шум и рокот толпы. Но такое веселье мне нужно меньше всего. В канонаде победных салютов, я уже слышу громовые раскаты новых боёв.
— Эх, Мэйби... Отчего же ты сразу не рассказала, что ты — геноморф.
У неё на коленках урчит белый, как облако, котёнок.
— Я пыталась. Много раз: на пляже, на набережной. Разве ты хотел слушать? Сам потом говорил: если бы знал, то не стал бы дружить! Ты считал геноморфов вещами, марионетками.
— А зачем скрыла возраст?
— Как бы я объяснила, что взрослая — и без чипа? И неохота казаться старухой!
— Семнадцать — ещё не глубокая старость.
— Но старше тебя!
Ладно. С девушками про возраст не говорят. Да и какое значение имеют цифры, когда ты будешь семнадцатилетним от первой секунды до смерти, которая придёт за тобой лет этак в сто — геноморфы живут не так долго, как люди.
Впрочем, мы с Мэйби похожи — я тоже, навсегда останусь пятнадцатилетним. Правда, только для ГСН.
Для ГСН...
Я вдруг понимаю: что-то не сходится. Нейросеть Маяка не обмануть парой цифр. А записи с камер, мои анализы, лечение, профилактика? В сеть уходят все данные о состоянии организма!
Выходит, весь этот план, о котором рассказал мне отец — чепуха. И соответственно, все мои знания о мире и об устройстве общества — тоже.
Как там было во сне? Как рассуждал Фиест? «Когда власть целиком перейдёт Маяку — а когда-нибудь, это случится».
Как же я это упустил?
Судя по всему, пока что — власть Маяка ограничена. В конце концов, Маяк не умеет имплантировать чипы. Поэтому — разные номера ВДК, разная степень свободы.
Как говорил всё тот же Фиест: «Quid pro quo».
Маяк — инструмент человечества, а человечество — инструмент Маяка.
Он — инструмент. Но чей?
Правительства? Учёных? «Aeon»?
И к чему он стремится? Зачем ему люди? Ведь, если бы он хотел остаться один — я бы уже тут не философствовал!
Без толку думать об этом: выяснить мотивы и цели Маяка не получится, для человека он непознаваем. Нужна информация о тех, с кем он входит в контакт...
Над городом вспыхивает огромная голограмма — лицо бородача с целой гривой волнистых волос. Мягкие черты, доброта и забота во взгляде.
До ушей долетают обрывки стандартных фраз...
— Смешно, когда бесчувственный психопат рассуждает о жертвенности!
— С чего ты взяла, что он психопат?
— Кир, ты чего? Это же Президент целой планеты, а не сопля, вроде тебя! Как он, по-твоему, захватил власть? Хотя... У вас много общего: бесчувственность, чёрствость и эгоизм.
— Захватил власть? Но Президента выбирают по количеству лайков в Сети! На Диэлли демократия!
Эйприл смотрит на меня, как на умалишённого.
— Думаешь, власть — никому не нужная штука, что лежит под ногами? Пошёл и нашёл?
— Ладно, проехали. Ты всегда считала меня дурачком... Знаешь, я ведь никак не могу поверить, что ты не одна из серии, а та самая... Девчонка, с которой мы вместе смотрели на океан.
— «Смотрели на океан?» Теперь это так называется? И зачем для этого раздеваться? — её глаза превращаются в щёлки. — А если серьёзно: хорош! Ведь я рассказала, как подделала запись!
— Мэйби, прости... За геноморфа, за грязные шорты, за «отца». Я ведь не знал...
— Да я понимаю и не сержусь. Ни капельки... Люди — как облака, сотворённые ветром времени, чтобы вскоре исчезнуть, уступив место новым. Можно лишь восхищаться текучими, полупрозрачными формами... Разве это возможно — не любить облака? — в её глазах стоят слёзы. — Ты тоже... Тоже меня прости.
И всё же, она какая-то странная. Другая... Ведь то, что я сейчас слышу — слезливая интерпретация её заявления: «Не получается ненавидеть тех, кто скоро умрёт. А умрут скоро все».