— И смерти. Все тут друг дружку жрут, да личинок в тела откладывают.
— Это ты считаешь тело своим. Но те, кто в тебе обитают — другого мнения! Если тело твоё — избавься от клещей, живущих на коже, от бактерий-симбионтов в кишечнике. Не выйдет, дружок! Даже митохондрии в твоих клетках когда-то были бактериями.
— Вечно рассказываешь какую-то гадость.
— Сам ты…
Она схватила синюю бабочку, присевшую на торчащий, как свечка, цветок. Бабочка ползала в кулаке, и Эйприл морщилась от щекотки.
— Жизнь — не противоположность смерти. В степи нет ничего ужасного… Купайся, Кир! Купайся в живом океане!
Бабочка выбралась и упорхнула. Эйприл «окунулась» в траву и захохотала.
— Давай, вылезай уже из своей раковины! Ну!.. Ау!.. Кирилл, ау!.. Где ты?.. Я жду… Ау!
Кир вслушивался в переливы голоса Эйприл: «Ау… Ау…»
Вслушивался, пропадал, растворялся… И одновременно, шёл на зов…
Вдруг навалилось! Будто лопнул плотный и мягкий кокон.
Свет бил в глаза, колючие лучи нещадно жарили кожу. Ветер ерошил чёлку, шумел в ушах — громко, до боли. В забитом пылью носу застрял горький запах полыни. На коже топорщились, шевелились, цепляясь друг за дружку, тысячи волосков.
Кир ошарашенно заморгал. Каждое движение век приносило боль, точно в глазах был песок.
Нет, глаза были чистыми. Просто, Кир начал чувствовать.
А вокруг — звуки смерти, запахи смерти…
Впилась в стебель цветка тля. Сосёт его сок, его жизнь… Жуткие челюсти божьей коровки разрывают на части тлю… Муравьи атакуют коровку, кромсают тонкие ножки… Но муравьи тоже обречены, стали жертвой двуустки.
А вокруг — звуки жизни, запахи жизни…
Пробивается сквозь почву росток, копошится тля, охраняемая деловитыми муравьями. Поёт свою песню кузнечик, колыбельную для дремлющего в его брюшке червя-волосатика.
Жизнь, жизнь… Пожирающая себя и возникающая в новой форме. Жизнь, без конца и без края.
Кричат светила, стонут планеты, поют песни потоки частиц.
Кир закрыл уши руками и застонал.
— Нет, я шёл не сюда… Не хочу здесь быть! Нет, нет…
Беспощадным пламенем вспыхнула злость.
— Нет!
И, всё прошло. Он снова сидел рядом с Эйприл, но уже отделённый мягкой комфортной стеной от мира и от неё.
Девчонка смотрела с разочарованием и укоризной.
— Кир, но это и есть жизнь! Многоликая, вечная и бесформенная. Нельзя пытаться принять только маленькую её часть — ту, что тебе по душе…
— Жизнь — это страдания и ничего больше!
— Да! Жизнь — всегда дискомфорт! Что с того? Страдания — обратная сторона чувствительности, развитой нервной системы. Не желаешь страдать, будь амёбой! Веди жизнь амёбы: уйди с головой в наркотики, фильмы, игры. Спрячься от мира в пещере! — Эйприл нахмурилась. — Или, как ты, внутри самого себя.
— Там, снаружи — Зло.
— «Зло» — лишь твои фантазии. У всего есть причина.
— Неужели?
— Есть лишь стратегии выживания. Успешные и не очень, пугающие тебя или нет. Может быть, восхищающие. Чтобы добраться до «зла» нужно раскрутить клубок причин и следствий до момента рождения Вселенной.
— Эйприл… — в глазах у мальчишки была только грусть. — А когда она родилась, эта Вселенная?
Девочка вскинула брови.
— В школе не проходил?
— Думаешь, я учился когда-нибудь в школе? Думаешь, был где-то, кроме этого места? Откуда мне знать? Просто принять на веру? — он в миллионный раз посмотрел на залитую солнцем цветущую степь и отогнал докучливую бабочку. — Что, если этот мир сформирован Злом? Ты ведь не знаешь, что за сила его сотворила!
— Опять за своё? Нравится жить, спрятавшись в коконе и внушая себе, что Вселенной не существует — пожалуйста! На здоровье! — Эйприл смутилась, сообразив, сколь жестоко звучат в его случае эти слова. Но продолжила: — Только меня в это дело не впутывай!
Они просидели в степи целый день. Кир честно пытался привыкнуть, но… Не получалось.
В Логово вернулись уже в темноте.
— Эйприл, котёнка всё нет.
— Успокойся, куда ему деться! Со зверушками заигрался…
Тьма окутала притихшую Станцию. Угомонились стрижи, зайцы и единственный пока что олень.
Лишь фырканье вышедших на охоту ёжиков, да пение цикад…
В самом укромном месте реакторной зоны, среди нагромождения оборудования и путаницы сияющих труб, на груде убитых мышей восседал чуть подросший котёнок.
Тишину зала нарушил лёгкий топот маленьких ножек. Облако дёрнул ушами, втянул носом воздух, на мягких лапах спустился с импровизированного трона и спрятался за насосом. Когда увлечённый поеданием кузнечиков ёж оказался на расстоянии прыжка, раздался щелчок — сработал один из бесчисленных клапанов. Ёж бросился наутёк, но опоздал. Облако взвился в воздух и обрушился на добычу. Утробно рыча, он разодрал ежа на куски.
«Конечно, это не тот прекрасный олень, но… Ничего, всему своё время. Олень мне ещё покажет свой танец!»
Пробившийся сквозь небольшие оконца лунный свет, выхватил из мрака кровавую пасть и вонзившиеся в нос иглы — которые вдруг стали мягкими, сдулись и пропали под кожей.
Облако оскалился и зарычал. От стены отскочило эхо.
А за стеной, над реактором, билось и трепетало неугомонное чёрное пламя.
Тьма.
Сфера
В облике чёрной сферы, абсолютная, ничем не ограниченная власть лежит передо мной на столе.
Неясно одно, что с ней делать?
Я не жалею, что не оставил нейросеть в ящике стола. Это было бы попросту глупо. Но и применения для неё не найти — риск засветиться превышает возможные выгоды.
Поглаживая матовый корпус, ощущаю себя дураком. Сам себе создал проблему!
Первостепенный вопрос: где это чудо хранить? Точно, не под матрасом!
Ладно. Город большой, место найдётся.
А после — найдётся и применение. Я это чувствую, ведь во всём есть свой смысл. Если жизнь представляется хаотичным нагромождением блестящих стекляшек, нужно взглянуть под другим углом — и глазам предстанет калейдоскопический узор идеальной геометрической формы…
Или нет? Может, жизнь — только лишь хаос?
Морщу нос… Вне всяких сомнений, подобные устройства не пахнут. Но сфера слишком сильно воняет дерьмом.
Несу её к умывальнику.
Глава 17. Новый Сад
«5:59»
«Что? Почти шесть?»