— Ты серьезно думаешь, что побывал в бою? Тогда поздравляю с боевым крещением.
Мухин хотел поблагодарить, но уловил насмешку в словах ротного. Тогда что же такое — настоящий бой?
Подбежали Стригачев и Белугин, хотели по примеру Мухина доложить о потерях, но Охрименко оборвал их:
— Уже час, как вы должны быть там! Приказываю: немедленно атаковать! Я сам поведу роту.
Атака захлебнулась через сотню метров. Охрименко следом за остальными шлепнулся в. первый попавший окоп, заругался витиевато и грозно. От Залучья, теперь уже без перерыва, била артиллерия и минометы. Как ни мало опытен был Мухин, но и он насчитал около двух десятков стволов. Разрывы следовали по два, по три враз, вздыбленная, и без того начиненная осколками земля не успевала оседать, забивала ноздри, глаза, рот, колотила по плечам, по каскам, по дискам ручных пулеметов. Ни своего крика, ни чужих голосов, ни команд ротного не слышал Мухин и почти ничего не видел в вихре земли, воды, дыма. Сначала он бежал рядом с Дудахиным, потом, когда тот исчез, бежал один, по инерции, думая, что бежит к цели и время от времени нырял в дымящиеся воронки. Иногда там он заставал бойца, а то и двух, и, подражая Охрименко, а может, и Дудахину, криком и руганью посылал их вперед, а чтобы не подумали о нем плохо, сам бежал с ними вместе, пока те не падали или не исчезали подобно Дудахину. Изредка он и сам ненароком падал, поскользнувшись, на неоттаявшем пятачке, один раз наткнулся на поваленный столб и ушиб колено. Потом батареи перенесли огонь дальше, в глубь русского наступления, земля осела и Мухин увидел совсем близко кладбищенскую ограду, сложенную из дикого камня и кирпича, довольно высокую, лишь местами до половины разрушенную. За ней, этой стеной, засели автоматчики, от двух угловых башенок били станковые пулеметы, из середины кладбища — минометы.
В какой-то момент Мухину, показалось, что пули вот-вот прошьют его насквозь. Подчиняясь животному страху, он юркнул в укрытие — не то разрушенный блиндаж, не. то землянка — присел на корточки, сжавшись в комок. Через минуту животный страх прошел, но бежать дальше уже не было надобности — атака снова захлебнулась. В поисках укрытия в блиндаж к Мухину начали скатываться бойцы. Последним появился ротный командир и с ним длинный, как журавль, старшина-связист с катушкой и телефонным аппаратом.
Пока старшина налаживал связь, Охрименко уже без бинокля рассматривал кладбищенскую стену.
— Невысока, а крутенька, — сказал он, машинально беря из чьих-то рук самокрутку, — и обойти нельзя.
— А если от реки попробовать? — неуверенно предложил Мухин.
— Третья рота пробовала, — сказал Охрименко, — болото там, — он мельком взглянул на младшего лейтенанта и вдруг узнал. — Жив?
— Как видите, — Мухин засмеялся, но Охрименко не поддержал.
— Значит, ты жив, а взвод накрылся?
— Чем накрылся, товарищ старший лейтенант?
Связист и тот покосился на Мухина, а Охрименко даже каску сдвинул на затылок — так был удивлен.
— Не знаешь? Ну и дела! Ладно, научим. Иди, принимай первый взвод.
— А лейтенант Стригачев?
— Убит Стригачев. Да ты иди, не мешкай. В любой момент можем двинуться снова, вот только огонь поослабнет. Иди же, дьявол тебя побери! Не век тебе тут сидеть! Там за тебя помкомвзвода командует. Пошел? Ну и ладно. Скажи Белугину, я свой НП сюда перенесу. А еще пришли мне Зою — санинструктора.
Рука Охрименко была кое-как замотана бинтом.
Мухин ловко — теперь он это умел делать — вымахнул наверх и пополз туда, куда указал ротный. По нему не стреляли, наверное, не заметили, потом обстрел этого участка и вовсе прекратился, огонь бушевал где-то сзади, возможно, в расположении штаба батальона.
«Прямо как по расписанию», — подумал Мухин и столкнулся со своим помкомвзвода.
— Живой младшенький! — удивился тот. — Вот это подарочек!
— Где первый взвод?
Дудахин показал рукой.
— Видите щель? Там они.
— А ты куда?
— Да тут, недалече…
Щель оказалась старой траншеей. Как и везде, в ней было полно воды, из глиняной жижи выпирали черные бугорки— затонувшие трупы. Несмотря на тесноту и ледяную стынь, по ним не ступали. Убитый — будь то русский или немец — одинаково внушали суеверный страх.
Судя по остаткам деревянной обшивки, аккуратным ступенькам и множеству удобных ниш, траншея была немецкой— свой брат-русак даже для себя не особенно старался; чем удобнее окоп, тем труднее его покидать. В немецкой траншее имелся даже козырек для защиты от осколков, летящих сзади, но славяне еще раньше и козырек, и дощатые стенки разобрали на топливо и те, кто пришел после, отдыхали, прижавшись спиной к мерзлой земле.