— Полегче бы ты с ними, Митрич, — сказала мать, — дети ведь.
— Пускай соображают. Привыкли за материнские подолы чепляться!
— Все равно, полегче надо.
— Ладно, не учи. У тебя сколько не вышло?
— Двое.
— Еропланов испугались?
— Как не бояться! В «Светлом пути» вчерась троих убило, в «Рассвете» одну бабенку молодую, а она, сказывали, с дитем. Ему ить все одно…
Шувалов почесал пятерней лохматую бороду.
— Беда мне с этими бабами. Ну пролетит какой, ну пальнет разок-другой — эка невидаль! Да и не всяка пуля — твоя…
— Обожди, однако, — перебила его бригадирша и даже на цыпочки привстала, чтобы лучше видеть, — вон, кажись, идут мои-то.
Две фигуры в белых полотняных рубашках увидели председателя, остановились. Издалека донеслось:
— …оту, что ли?
— Да, да, к болоту! — закричали вместе председатель и бригадирша. — На угорах без вас управились.
Двое постояли, подумали и пошли не торопясь к болоту, посверкивая косами.
— Пора и нам, Катюня, — сказала повеселевшая мать, — а то хватятся, искать станут…
Немецкий самолет прилетел на третий день уборочной. Он вывернулся из-за леса неожиданно, прошел бреющим полетом над Кривой балкой, обозревая справа Паленое поле, а слева большой, уже наполовину сжатый клин яровой пшеницы, затем, сделав разворот, выпустил пулеметную очередь по работающим колхозникам.
Первыми кинулись прочь с пожни бабы, за ними, побросав косы, поспешили старики, а поскольку всем было сказано, что спасаться надо в лесу, все и бежали теперь к лесу — молодой березовой рощице.
Всклокоченный, потный председатель с ремнем через плечо, тщетно пытался остановить этот безумный, погибельный бег — голос его тонул в визге женщин и реве авиамотора. Единственное, что ему удалось сделать, это сграбастать первого подвернувшегося под руку подростка, прижать к земле, навалиться на него сверху…
Самолет улетел так же стремительно, как и появился. Никто из глуховцев даже не понял, в какую сторону он скрылся. Бабы бегали по небольшой рощице — искали своих, мужики, конфузливо прячась друг за друга, шли в обратном направлении. После всего происшедшего им было совестно: никто не знал, как вел он себя, если глядеть со стороны, во время этого налета. Насмешник и зубоскал Платон Кудинов, разглядев что-то в кустах, подцепил ком глины и швырнул его туда. Из кустов с куропаточьим криком выскочил Алешка Опарин и, по-заячьи раскидывая ноги, бросился наутек, зажимая уши ладонями. Остановился он, лишь увидев перед собой смеющиеся лица деревенских.
Так с этого дня и повелось: часу в десятом утра со стороны солнца выскакивал черный самолет с изогнутыми крыльями и, перевалив через неровный гребень леса, устремлялся вниз, в долину Саранки. Впереди самолета бежала его тень. Заметив работающих людей, самолет устремлялся к ним и, пока они не скроются в лесу, успевал выпустить по ним две-три пулеметные очереди. Потом он взмывал вверх, тень исчезала вместе с ним, и работа на поле возобновлялась.
Для взрослых эти налеты были серьезной помехой, для детей и подростков — развлечением. Если в первый день все хотели возить снопы и никто не шел в «наблюдатели», считая это бездельем, то теперь от желающих стоять на бугорке или сидеть на дереве не было отбоя. Ведь от того, кто раньше увидит друг друга — летчик работающих или они его, зависела жизнь людей, и ребятишки это понимали.
Сначала бригады выставляли по одному наблюдателю — мол, кто его знает, прилетит не прилетит — потом стали выставлять по два, три и больше. Не ровен час, заскучает ребятенок в одиночестве, задремлет, либо за шумом конных лобогреек не услышит мотора…
Все это походило на игру, только ставкой здесь была жизнь. Уборка начиналась с рассветом, с рассветом же выставлялись и наблюдатели. Ребятишки, которые помогали второй бригаде, устроили свой пост на вершине холма в развилке старой сосны, у которой лет десять назад молнией снесло вершину. Сидеть в развилке было, удобно, как в кресле учителя Каца, и все кругом видно. Именно отсюда уже несколько раз первыми замечали самолет. Командиром этого поста был внук председателя Антон Шувалов, а его первой помощницей стала Катенька Угонова. Были, конечно, и другие, но Антон им не особенно доверял: заиграются в кости или в веревочку и забудут обо всем на свете. Катюня в кости не играла, веревочку терпеть не могла и никогда ничего не забывала. Как настоящий солдат, стояла она на бугре или ходила вокруг сосны неспешным шагом, чутко прислушиваясь, оглядывая опрокинутую над ней голубую чашу неба от одного ее зеленого зубчатого края до другого. Колхозники, работавшие в поле, сами то и дело распрямляли спины и смотрели в небо и, только когда на бугре появлялась знакомая маленькая фигурка в длинной материнской юбке и цветастом платочке, облегченно вздыхали: