— Ноги мерзнут, — сказала Варя с лошади и вытянула ногу в сапожке. Я тут же подскочил к ней ближе и потер ее голени, пока Сабир не смотрел на нас. Раньше в лесу в любую погоду Варя чувствовала себя как рыба в воде, теперь, когда вскоре у нее должен был появиться наш ребенок, она стала хрупкой. Меня это трогало. Раньше мы могли всю ночь куролесить в лесу, теперь же мы уезжали с дорог, когда ей становилось холодно.
— Скоро отправимся в натопленный дом, — сказал я ей и вложил ей в руку сороку, — Смотри, это я смастерил так здорово, будто золотые руки Толика, моего братца, и меня вели. Она охраняла меня, а потом и нашего маленького оберегать будет.
Варе понравилась безделушка, она пыталась ее рассмотреть в темноте и гладила белыми пальчиками. Пока я нежничал со своей женой, Воронков, видно, чуть ожил.
— Вань, с тобой тут говорить хочет, — позвал меня Сабир.
Оставив Варю с птичкой, я подошел к Валерию Воронкову. Он приподнялся и зажимал раненый бок руками, выражение лица у него было сосредоточенным.
— Секунду, — сказал он, приподняв указательный палец.
— Да мне торопиться и некуда.
Он застонал и потихоньку сел. Воронков некоторое время искал наиболее безболезненную позу, тяжело дыша.
— Есть в нашей встрече злая ирония, — сказал он, наконец найдя позу.
— Говори, зачем искал мою мать.
— С совершенно чистосердечными намерениями человека, преисполненного чувством вины и глупыми надеждами.
Он сказал это с вызовом, коря меня за агрессию. Видимо, он правильно рассудил, что ранение его убьет, и нет смысла не злить меня. Он был в своем праве, это совершенно точно.
— Ты мне зубы не скаль, вырву.
Он засмеялся, пальцы на боку напряглись, затем он кивнул.
— Видно, имя Григорий Воронков тебе ни о чем не говорит?
— Кто это?
— И имя твоего отца тебе тоже неизвестно?
Злость и волнение тут же охватили меня. Если это была дурная шутка, то он сплохует у меня. Эта тема всегда терзала меня, сколько я не расспрашивал у матери об отце, она никогда не отвечала, поэтому я поверил его словам.
— Неизвестно. А тебе, что ль, ведомо?
— Я и говорю: Григорий Воронков, мой отец — твой отец. В тысяча девятисотом году он бежал из ссылки, и Фрося Сорокина его выхаживала.
— Быть не может! — воскликнул я и попросил его рассказать дальше. На его губах играла странная усмешка, но он поведал мне то, что рассказал ему его отец, когда течение жизни вывело Валерия к моей матери и он узнал украшение на моей сороке. Рассказал, что я — третий ребенок своего отца, и у меня есть еще сестра-доктор, находящаяся сейчас, вероятно, на пути из Константинополя в Париж, и брат, редактор и поэт, несостоявшийся белогвардеец, которого я практически убил.
Странное дело, я — человек гордый и злопамятный, но в этой ситуации любопытство к новоприобретенному брату пересилило, и я испытал ужас от бессмысленности моего ножа в животе моего родственника. Оказалось, что мой отец был расстрелян жуткой силой кумачей, и от этого вероятная смерть моего брата стала только чудовищнее.
Пока он вел рассказ, я несколько раз перекрестил и его, и себя. Я светил ему фонариком в лицо, так, что он хмурился, и я все пытался разглядеть в нас одинаковые черты. Его волосы были светлые, золотистые рыжеватые пряди выбивались из-под шапки, делая его немного сказочным персонажем в нашем дремучем лесу. Лица у нас у обоих были острые, но у него вытянутое, а у меня оно скорее свою остроту направило вперед. Глаза у него были совершенно иной формы, длинные, то хитрые, то надменные, в зависимости от выражения лица, зато цвет их совпадал с моими. Варя называла этот оттенок зеленого цветом болотной ряски. Более заметной схожести я не замечал. Он был выше меня и малость мощнее, но тоже довольно худ.
— Но фамилия Воронковых на мне не прервется, на днях у моей жены, той самой, что смотрит на тебя с фотографии, должен родиться сын или дочь, — такими словами он завершил свой рассказ. И после этих слов мне стало так грустно, что даже на глазах появились слезы, которые он вряд ли мог различить.
— Выходит, я совершил грех братоубийства? — в ужасе спросил я.
— Вряд ли Бог будет расценивать твой грех именно как «братоубийство», раз ты не знал об этом, — сказал Сабир, отошедший чуть от нас, но, видимо, все-таки услышавший рассказ.
— Скорее как убийство, если это еще считается грехом, — поддержал Валерий.
Я вновь перекрестился, схватил его за руку, склонив голову. Когда я поднялся, он смотрел на меня чуть насмешливо, подступающая смерть позволяла ему быть таковым, или может быть, так казалось из-за подсвеченной бледности в темноте.