Варя просила меня научить ее охотиться. Кое-что она уже умела, например, она знала, как ставить силки. Я много времени проводил в лесу, многое знал, но специально, чтобы покрасоваться, выпрашивал у бывалых охотников секреты. Она просила меня научить кататься на лошади, бить ножиком, хотела уметь стрелять. У нее все получалось ладно, Варя была ловкая как кошка.
Сначала я терпел, а потом стал снова целовать и спрашивать, когда она станет моей. Она отвергала меня, хотя казалось, что она готова отозваться мне, и велела ждать. Тогда я говорил, что женюсь на ней, хватал и хотел вести к себе домой представлять невесту, но она снова отпиралась. Варя говорила, что если до конца осени она не скажет «да», то станет моей в начале зимы. Ее ссадины уже зажили и больше не заставляли мое сердце сжиматься от жалости, но, видя в этих сроках колдовство, я не смел ослушаться. Я все спрашивал, какое я должен выполнить условие, чтобы она сдала позиции, но она говорила, что я и так все делаю верно, мне стоит потерпеть. Тогда я дарил ей подарки, и вроде бы этим она была малость смущена, но все принимала, не приближая ни на шаг.
Я тогда так злобился, что дыхание перехватывало, но я старался не показывать этого Варе. Я сходил с ума, и Сабир не раз советовал мне держать себя в руках лучше, а когда я возвращался домой, матушка говорила, что я будто правда бесом околдован. Иногда же, наохотившись с Варей и навеселившись, я, наоборот, становился развеселый и всюду мне виделась игра.
Конец моих мучений пришелся на начало ноября, когда свершилась на местах октябрьская революция и большевики захватили власть. Мы не сразу узнали об этом, а как молва дошла, Варя вся встрепенулась, заметалась как зверь по избе и попросила меня больше разузнать про то, что же означает теперь эта власть. А я и так смекнул — анархия, хотя бы на какое-то время. Варя попросила меня поехать в ее края, и я был только рад возможности наконец хотя бы немного проникнуть в ее тайну. Она надела все те бусы и браслеты, что я ей надарил, вплела в волосы ленты и бусины, но всю эту красоту прикрыла одеждой и обмоталась шалью так, что ее лицо едва можно было разглядеть.
Мы помчались на конях в указанную ей сторонку: путь был не близким и не далеким, однако в ее окрестностях я не бывал. Мы направились к поместью местного землевладельца, но в него не пошли.
— Подождем, — сказала Варя и вернулась в лес неподалеку искать место для ночлега. Так мы сторожили непонятно кого несколько дней, в которые я ездил по ближайшим деревням и вызнавал про их так называемого барина. Мне мало о нем говорили, но всегда тихим голосом да с хмурым лицом. Узнал я, что их землевладелец собирал большой налог, а в дамах чувствовал себя как барин, пользовался всем, чем хотел, будто бы ему принадлежала каждая вещичка да всякий человек.
Вскоре я понял, что Варя ждет, но никак никто не высекал долгожданную ей искру и пожар не начинался. Тогда я решил это возглавить. Я скакал на своем коне по деревням и подбивал народ на бунт, чтобы отомстить их барину за годы лишений, забрать в народ все то, что он накопил и поставить эту сволочь на место. Иногда я говорил с людьми от лица власти, что именно такие угнетатели не дают дорогу прогрессу и свободе даже при новом свободном правительстве. Я обещал людям, что им ничего не сделают за это, наоборот, новая власть их поддержит и, может быть, даже наградит, хоть вряд ли каждого лично, но по крайней мере их деревню.
За сутки эти люди стали моими, и я повел их к поместью, Варя тоже присоединилась к нашему ходу. Мы ворвались в двери и сразу рассыпались по его владениям, забирая ценные и не очень вещи. Их было много, сволочь действительно жила богато.
Землевладелец прятался в подвале за шкафом с вином и маслом; крича на него, плюя и пиная, мы выволокли его на улицу. Выражая классовую ярость, я отхлестал его нагайкой при всем народе. В конце своего представления я передал нагайку Варе, и она сумела ударить его хлыстом несколько раз, и рука ее не дрогнула.
Удовлетворенная, она поманила меня из толпы и обняла, доверчиво прижавшись мне к груди, и я понял, что это и означает «да». Загоревшиеся толпа потом повесила своего землевладельца, но мы этого уже не увидели, так как заторопились домой знакомиться с моей семьей.
Мама была рада, и, хотя она, видно, считала, что мне рано жениться, она надеялась, что я остепенюсь, заброшу свои лихие дела и буду жить больше дома. Прабабка, не так давно отдавшая Богу душу, все говорила маме обо мне в последние дни, что мне бы только жениться, и я стану человеком тихим.
Люда, Толикова жена, озлобившаяся ожиданием мужа с войны, отозвала меня в сторону, пока мама ворковала с Варей.