— Все дивятся, что тебя еще не увезли под руки в тюрьму, все вокруг знают, какими делами занимаешься. А увезут, так что мы с твоей бабой будем делать? Ее детей воспитывать?
На руках она держала Шурочку, Толикову дочку. Девочка была слаба здоровьем, много спала, мало ела и все просилась к Люде на руки снова. Я скорчил незлую рожицу ребенку, и она заулыбалась.
— А вот больше бы наша Шурочка смеялась, твоя мамочка бы была не такой сукой.
Люда вся побледнела, а я продолжил играть с Шурочкой у нее на руках, стуча то ее, то себя по носу.
— Вот Толик вернется, таких игрушек тебе наделает, что будешь самой счастливой девочкой. И маму твою тоже сумеет потешить.
Люда ахнула, а за спиной послышался суровый Надин голос.
— Вот дрянь, вот вырос какой! И ребенком был нахальным, а теперь — настоящий разбойник! Фрося!
От возмущения она аж выпрямилась со своей кривой спиной. Мама вскочила и прибежала с террасы, лицо у нее было взволнованное, и я уже пожалел, что начал их злить.
— Что, Ванечка, говоришь? Что творишь?
— Оскорблять меня вздумал! — взвизгнула Люда, к которой снова вернулся дар речи. — Да чтоб шел ты ко всем чертям собачьим!
— Сердце злое у Ивана, — громогласно говорила Надя. Они расшумелись, и Шурочка тихо заплакала.
— Ой, ну начали, ну начали, — досадливо говорил я, понимая, что без грубости теперь этот балаган не остановить, а при матери ругаться не хотелось.
— А ну тишина! — спокойно, но громко сказал Никита. Он редко повышал голос, поэтому все замолчали. Я подумал, что он станет на моей стороне, но он тоже кочевряжился несколько дней и ответа не давал.
Когда наконец он все обдумал, то позвал меня к себе на личный разговор.
— Узнал я, вероятно, твоя девица — Варвара Кырнышева, дочь Семена, пропавшая девушка из деревни, где живут в основном коми-пермяки. Но ее не ищут, значит, разбираться не придут. Приданого нет, но ты своими нечистыми делами каждый месяц на приданое собираешь. Услышу, что тебя в чем-то новом обвиняют, — выгоню. Старое — забуду.
Так мы и договорились, и через несколько дней сыграли свадьбу. Я ездил на ярмарку и накупил там много хорошей еды, мы гуляли три дня в деревне, и все собрались, даже те, кому я был не мил, а потом столько же гуляли с моими лесными друзьями.
Однако зря Люда боялась, дома мы бывали не так часто, Варя хотела со мной ездить по лесам, пока не родит дите, и много времени мы с ней провели с семьей только в сезон посадок.
Иногда я брал ее на дела, и она ни разу не сплоховала. Впрочем, драться ей там не приходилось, потому я всегда был готов к тому, что она может носить моего ребенка.
Теперь же скоро должен был подойти срок. Я ей говорил, что нужно дома сидеть теперь, а она отвечала: рано. Мол, когда надо будет, осядет дома, да так уверена все это заявляла, будто бы жизнь прожила и не первое дитя приносила.
Мы ехали на коне, я прижимался к ней и мне казалось, что я вновь чувствовал от нее этот кровянисто-болотный запах.
— Ванчик, — так называла меня Варя, когда мы были вдвоем, — а ведь твоего отца убили эти большевики. Так сказал твой брат.
Было странно слышать слова «брат» и «отец», которых у меня никогда не было. Да и были ли эти? Я не сомневался, что Валерий говорил правду, врать мне было совершенно бессмысленно, я пока был птицей невысокого полета, чтобы городской вельможа что-то выгадал от лжи. Но все-таки мог ли я считать их семьей, если не знал? Одно дело, когда отец умер до рождения, так и не повидав сына, а другое — когда он по собственной воле ни разу не захотел глянуть на него хотя бы одним глазком. Этот Григорий Юрьевич Воронков вызывал у меня злость, но все-таки смерть его тоже злила.
Впрочем, большевиков меньше жаловать я не стал. Они замучили нашего священника и обобрали всю церковь без моего ведома, когда я с братвой туда прискакал, но догнать их уже не успел. Я думал, что не дам им житья теперь, а пришлось, сжав зубы, терпеть. Власть в городе и окрестностях взяли Красильниковские казаки и белочехи, которые нам на земле, уставшей от притеснений землевладельцев, тоже были не нужны. Тех, кому можно было бы доверить власть, я не знал, но, борясь с одним злом, приходилось сотрудничать с другим. Я не верил выбранным в районные советы людям, мне казались они не близкими, но, чтобы прогнать угнетателей-монархистов, я иногда шел на сговор с кумачами. Что-то разведывали, докладывали для них, в общем, неволей пришлось стать партизанами. Я ждал, когда мы изгоним казаков с белочехами, чтобы потом выгонять отсюда большевиков. Лучшая власть — это ее отсутствие.
— Ваня, не забудь, надо затаиться, этого Воронкова могут искать, — сказал на скаку Сабир, когда мы отъехали от населенных мест.