Иван был поразительным человеком во многих вещах, в том, как он был горделив, злословен и хитер, но также в том, как он любил жизнь и гордился всеми ее проявлениями, которые мог присвоить себе. Насколько я был знаком с религией, некоторые метафоры его были даже богохульными, но та убежденная наивность, с которой он их использовал, заставила бы простить его даже самого строгого критика.
Однако даже заслушавшись его, я не мог избавиться от своей профессиональной наблюдательности.
— Так ваша мать, Ефросинья Емельяновна, жива?
— О, кто собачий свой нос сунул, — озлобился он, но в ту же секунду вновь вернул свое благодушие, с которым он говорил о своих родных. — Жива. Пребывает сейчас в дождливом Лондоне, столице Англии. Устроена при дворе и назначена герцогиней, имеет там большое уважение. Я лично построил корабль и отправил ее туда морем, чтобы слава о ее хороших делах предшествовала моему появлению на островах, когда я приеду покорять эту страну.
— Что за шутки? — его фантазия меня несколько смутила.
— Ты слушай дальше, развешивай уши. Друзья мои — самые смелые да удалые, и те, кто по свету ходит своими многочисленными сапогами, и те, кто покинул его по вине таких, как ты, и врагов таких, как ты. Рассказывали тебе в детстве сказки про добрых молодцев? Так вот не один из героев былин не сравнится смелостью с моими удальцами. А конь мой знаешь какой удалой? Быстрее пламени и рек, быстрее ястребов и поездов твоих ненаглядных. Черный как смоль, замечательный конь.
Я решил ему подыграть.
— Удивительно, как вам досталось все такое чудесное, вам позавидовать можно.
— То-то же. Знай, с каким счастливым человеком идешь, любимым Богом.
Иван вздернул нос только больше, казалось, будто бы он играет гордость на сцене, где все гипертрофировано, но я видел, что он просто так привык выражать свои чувства. Я качал головой, будто бы сильно пораженный, и это возымело эффект.
— Дойдем до деревни, тебе всякий подтвердит, как я хорош.
А это меня насторожило. Мне было известно о лояльных банде Ваньки Сороки поселениях, и несмотря на то, что та деревня, в которую мы следовали, была довольно далека от его основных владений по моим данным, я не мог исключать подобного. Когда мы только встретили лесника, Иван тут же объявил о том, кто он такой, поэтому на подходе к деревне я пропихнул ему в рот кляп из одежды. Не всякий мог знать его в лицо, тем более в тулупе и шапке его вообще было трудно разглядеть. Жителям деревни будет достаточно знать, что мы ведем преступника.
Впрочем, Иван оказался прав. Деревенские жители прямо не подтвердили мне, как хорош Иван, однако косвенные признаки на это указывали. Мы никому не сообщали имя преступника, первое время на него поглядывали с любопытством и опаской, но не более. Я сказал хозяину дома, который расположил нас у себя, что во избежание помех следственного процесса с преступником запрещены разговоры, поэтому тот даже не заходил в комнату, где мы его заперли.
Когда мы остались наедине и я вытащил кляп, Иван был сильно рассержен на меня. Его злые глаза съедали меня на месте, пока я поил его водой, и, закончив пить, последний глоток он выплюнул мне под ноги. Даже в отсутствие Федора и Дмитрия у меня промелькнула мысль, что иной бы на моем месте ударил бы его за это, но это было продиктовано эмоциями, рационально же я не считал, что стоит причинять боль даже таким преступникам, как Ванька Сорока, если в этом нет необходимости.
— Не стоит держать на меня зла. Во время вашего конвоирования вам запрещены переговоры с посторонними, а я не смею надеяться, что вы бы держали язык за зубами без сдерживающих средств.
— За такие выходки я отрежу тебе язык, — процедил он сквозь зубы без капли сомнения в том, что у него обязательно будет такая возможность. От этих мыслей мне становилось необъяснимо грустно.
Мне снова пришлось его привязать, чтобы в мое отсутствие он не сумел сбежать, хотя дверь всегда и оставалась под охраной, приходилось брать в расчет его хитрость. Он нашел такое положение, чтобы смотреть в окно, чем и увлекся. В доме напротив жила молодая девица, которая ткала около окна, Иван все улыбался ей и подмигивал. Став случайным свидетелем этого, я ожидал, что девица возмутится и переместит свое рабочее место в другое место, но она, хоть открыто и не высказывала симпатии к моему пленнику, оставалась на месте. В конце концов мне пришлось обратиться к родителям девицы с рекомендацией о смене обстановки.
Именно тогда я впервые обратил внимание на смурные взгляды этой семьи в мою сторону. Пройдясь по деревне, я отметил, что многие стали поглядывать на меня с неодобрением, иногда перешептываться друг с другом, чего я не замечал при первом нашем появлении. Это показалось мне подозрительным, и я спросил, все ли нормально с нашим пребыванием здесь; хозяин быстро заверил меня, что все в порядке, и поспешил удалиться по своим делам.