– А где он ее взял?
– Черт-те знает. То ли тогда же, в тот вечер нашел, то ли на то место на другой день ездил.
– Да-а, весело, я смотрю, ты живешь. Я, правда, тоже не скучаю. Всякое бывает. Послушай, у меня тут заначка припрятана – пачка «LM». Мать найдет – инфаркт схватит. Может, сходим куда, курнем?
– Ага. Ты про себя-то расскажи, ты как?
– Да в общем… как тебе сказать. Есть у меня сейчас один, – разыгрывая из себя уставшую от взрослой жизни женщину, цедила Светка. – Я от него не в восторге, но сама понимаешь: мужик-то нужен. Да и получаешь копейки, загнешься без мужика. И, черт – подзалетела я от него, кажись.
– Ты чё?!
– Ну посмотрю еще сколько дней, если да – хреновое дело. Здесь, сама понимаешь, к врачу не пойдешь – всем всё известно будет: деревня. Придется до конца отпуска терпеть. Но, может, еще и обойдется, тьфу, тьфу, тьфу, – сплюнула Светка через левое плечо и постучала о ножку стола.
А Николай Григорьевич и не уходил никуда, как сидел на стульчике у порога – с удочками возился: тесемка проклятая затянулась, не развязать никак, – так и слушал, не веря ушам своим. Руки, державшие удочки, вспотели, во рту пересохло, а по спине и затылку бегали мурашки. Он боялся пошевелиться, боялся даже взглянуть в ту сторону, откуда доносились голоса его дочери – его Светланки, и ее подружки, которую он знал с пеленок.
Так же тихонько, не дыша, Николай Григорьевич снял удочки с колен, положил на траву, и согнувшись, низко пригибаясь к земле, чуть не на четвереньках, чтоб не увидели его из оконца летней комнаты, бесшумно, будто нашкодивший воришка, спотыкаясь и задыхаясь, бежал к дому:
– Господи, ладно мать не слыхала… мать-то, Господи…**********************************************