Серьга. Драгоценная серьга в ухе, усыпанная рубинами. Раньше её не было.
— Князь я теперь, — перехватив мой взгляд, поясняет торопливо. — Многое нынче в моей власти. Поедем, Ванечка, уж всё готово, не дам я тебе пропасть, беречь буду, любить буду. Но пойми: и Любушку оставить не могу, и тебя с детьми нашими не брошу. Сколько ж можно безотцовщину растить!
"…Дождись меня, Ива. Дождись", — вдруг перекрывает его Магин голос. Нет, то не мыслесвязь, просто опять вспоминаю последние слова суженого. Как же так — он вернётся — а я опять убежала? Нет, я не могу с ним так поступить.
Васюта мрачнеет. Не удивительно, он всегда читал по моему лицу, как по открытой книге.
— Не поедешь, — говорит тяжело. — Понимаю. Старая любовь не ржавеет. Я свою не брошу, ты — свою… Да и… про твоих девчат-то я не подумал. Прости.
Ничего не хочу объяснять. Всё не так. А может… и так, но слова всё испортят. Обнимаемся, и сидим молча, до тех пор, пока, не выдержав усиливающейся боли в подреберье, я невольно отталкиваюсь. Торопливо отсев, Васюта склоняется над моей рукой и припадает губами. Бережно глажу его по голове.
— Спасибо, Васенька. За всё спасибо.
— Прости за всё, — глухо отвечает.
Ох, сколько хотелось бы высказать! Но время уходит. Перебираю густые кудри, когда-то, должно быть ярко-рыжие, а сейчас цвета тёмного каштана… с редкой проседью. В последний раз.
Сейчас я люблю тебя. Я прощаю и прошу простить. Я отпускаю тебя.
— Будь счастлив, Васенька. Я не твоя женщина. Твоя — дождалась. — Целую его буйную головушку, а, разогнувшись, никак не могу вдохнуть. С трудом отодвигаюсь. Тройная спираль защиты, вспыхнувшая искрами, заставляет рванувшегося было ко мне Муромца отпрянуть; озоновая свежесть, исходящая от неё, наполняет лёгкие, облегчает дыхание.
— Прошу прощения, дон Васюта, — голос за моим плечом бесстрастен, — но ваше время истекло. Донне нехорошо.
Ещё на мгновение он задерживает взгляд.
— Живи счастливо, Ванечка. Век буду помнить.
И, резко поднявшись, уходит. Я не плачу, нет. Только чувствую, как что-то рвётся в той части моего "Я", что глупые сентиментальные люди называют душой.
— Бастиан? — говорю, наконец, не оборачиваясь. — Спасибо.
— Его брат, донна, позволю напомнить. Томас.
— Простите. Помогите мне, Томас, я… Кажется, у меня нет сил.
— Это пройдёт, донна. Браслеты целы, вы скоро восстановитесь. Но вам лучше не вставать: вы босы, а земля ещё сырая.
Только сейчас понимаю, что забыла обуться.
— Минуту, донна Ива…
Защитная аура гаснет. Обойдя скамейку, мой хранитель что-то поднимает с сиденья и вкладывает мне в ладонь.
— Кажется, он оставил это вам, донна. Я слышал, у них это полагается носить старшему сыну.
С тоской смотрю на княжескую серьгу червонного золота с ярко-красными рубинами. Качаю головой.
"Когда же вы успели?" Я-то выгораживала тебя перед Лорой, Васюта, а ведь в тот момент ты от своих детей отказался. Потом, разумеется, многое понял, но есть вещи, которые женщины не прощают. Долго.
— Верните это ему, Томас. Прямо сейчас.
Он колеблется.
— Вправе ли вы решать за детей, донна? Всё же отец…
— У них будут и отец, и родня, и семья. А у Василия, может статься, ещё родятся сыновья. Если я в таком-то возрасте забеременела — Любаша тоже сможет. На радостях-то… Вот своему первому сыну и отдаст.
— А вы… тверды, донна. — Понимаю, что проглатывает он слово "жестоки". И пусть. — Хорошо. Я сейчас его догоню. Позвольте только уточнить: последние ваши слова дону Васюте были сказаны обдуманно? — С недоумением поднимаю глаза на хранителя. — О том, что вы не его женщина?
— О да, — невольно срывается у меня. — Вполне.
— Значит, я вправе их засвидетельствовать, — торжественно говорит он. — Позвольте…
Так и не разрешив ступить на мокрую после ночного ливня дорожку, хранитель доносит меня до палаты, а я с горькой иронией думаю: дождалась, голуба, все тебя таскают на руках; вот только довольна ли? Едва меня опускают в кресло, сестричка Диана, энергично растирает мне ступни и натягивает шерстяные носки. Сэр Персиваль, подсев на подлокотник, прощупывает мой пульс, пытливо заглядывает в глаза. Поворачивается к моему спутнику.
— Благодарю вас, дон Томас. У вас прекрасное чувство времени и реакция.
— Это моя работа, сэр Персиваль. К тому же, донна вела себя достаточно благоразумно. Если во мне больше нет надобности, я исчезаю, у меня есть несколько поручений.