-Кароче, эта тварь не должна жить, его не переделаешь. Панас, не начинай про совесть и про то, что он все поймет... такие не понимают. Ты готов его пожалеть, а все остальные за что должны страдать, вон взять Женьку... Еле вытащили из лап смерти, а этот пишет: "Странно, доходяга выкарабкался, какми такими порошками его лечили, разузнать." Про Севку: "Такой противный студентишка. Лезет везде. При освобождении обратить особое внимание, часто высказывается негативно про партию." И чего? Сидеть пацанам умным, заметь - Женька на самом деле умнейший, далеко пойдет, а этот... пока наши придут сколько дерьма ещё наберет, на 'вышку' всем хватит. Мы вот предлагаем только одно - публичный расстрел, а чтобы понятно было всем, кой чего зачитать и пояснить, что записи делались для фашистов, и он собирался перебегать к ним в ближайший месяц.
Панас долго думал, прикидывал, на день ушел к Лешему. Тот, выслушав и прочитав кой чего, не стал долго размышлять:
-Таких давить надо! У тебя двадцать пять человек невиновных из-за трусливой сволочи расплачиваться станут? Ты сам сможешь спокойно жить, зная, что вот эти все твои товарищи из-за одной твари на смерть пойдут? Не сделаешь ты - сделаю я, пристрелю в ближайшее время. Я тебе не говорил, это только Самуил знает - догадался по приметным родинкам, доводилось ему меня штопать в восемнадцатом, я тогда чудом выкарабкался - Матвеюшка мой сын, единственный. Я и не знал, что у меня есть сын, раскидала нас революция с его матерью, моей любимой Нэлюшкой. Если б знал, что он родился, всю Россию бы обошел... Когда его без сознания увидел, думал, разум потеряю, потом к себе его перевезли, плох был сынок, ох я и переживал, Волчок вон знает, как мне досталась неделя беспамятства сына. Потом вот выхаживали с Волчком на пару. Ты же знаешь, Волчок мало кого привечает: Гриньку, Василя, Пашку вот Ефимовны, а как и меня Матвейку любит, истово.
-Да ты что? - ахнул Панас. - Леш, а ведь и правда... глаза-то у вас одинаковые, э, я - болван слепой.
Леший поднялся, прошел куда-то в дальнюю комнату, чем-то побрякал-пошуршал и принес небольшую книжицу, завернутую в суровую холстину.
-Смотри, это только Никодим и Самуил видели. Книжица оказалась альбомом с несколькими фотографиями, старинными, дореволюционными, на твердом картоне с виньетками и надписью фотоателье. А на фото... молодой статный, широкоплечий... Матвей в форме офицера царской армии при полном параде стоит возле сидящей на стуле хрупкой нежной девушки.
-Боже мой, Леш, вы с Матвеем одно лицо - только он худее тебя, а это..?
-Да - Нэлюшка, моя любимая женщина и мать Матвея.
- Ох, Леш. А почему ты Матвею не скажешь что...
-Да боюсь - вдруг не захочет меня признать?
-Леш, ты чего? Да у парнишки детства толком не было, мать сгинула... А тут такой отец, да он до потолка будет прыгать!!
Леший задумчиво прогудел:
-Да, скорее всего так и сделаю, войны-то ещё два с лишним года, кто знает, что может быть, а так определенность будет.
И появился на следующий день в лагере Панас с Лешим. Как обрадовались ему ребята из будущего, сначала повисла на нем счастливая Стешка, потом обнимали мужики, а Волчок, стоя на задних лапах, облизывал Матвея. Тот смеялся и отворачивался от шершавого языка волка.
Через полчаса где-то Панас позвал Матвея в землянку и вышел плотно прикрыв дверь, оставив Лешего и сына вдвоем.
-Матвейка... я вот должен тебе сказать... что я...
-Что случилось? - встревожился Матвей.
-Да вот, случилось... - Леший махнул рукой, не находя нужных слов, и пододвинул к сыну альбом.
-Смотри!
Тот недоуменно взял, открыл первую страницу, где красовался выпускник военного училища Лавр Ефимович Лаврицкий.
-Ох ты, какой ты был красавец!
А перевернув страницу, замер... долго внимательно вглядывался в фотографию, Лавр боялся дышать... сын поднял на него удивленные, неверящие глаза...
-Это же... мамочка и ты? Значит..?
- -Да, Матвейка, я - твой отец. Сам видишь, мы с тобой на одно лицо.
-Но как, откуда, почему??
- Не знал я, сын, что ты зародился, раскидало нас тогда. ...я вот тут долго провалялся, еле выжил, рана долго не заживала, гноилась. Если б не Самуил... меня бы не было, да и тебя тоже старый ворчун спас. А чтобы ты не сомневался...
Леший заголил плечо, и повернулся спиной.
-Как у меня, такие же родинки? - удивился сын.
-Да, у нас в роду Лаврицких все мужчины гренадерского роста, крупные с таким родинками рождались. И имена были только Лавр и Ефим, чередовались. Ты вот только - Матвей. Я же и помыслить не мог, что у меня есть сын, и Нэличка здесь осталась. Думал, она с родителями эмигрировала.
Ты маму любил?
- Больше жизни, сынок, ни одна из женщин с ней не идет ни в какое сравнение. Правда, её родители- твои дед и бабушка по материнской линии, меня терпеть не могли, я же из захудалого дворянского роду. У меня за душой только небольшая усадьба в деревне имелась, а те, Вересовы, были весьма небедными, вот и ставили палки в колеса. Мы хотели пожениться ещё в пятнадцатом, когда Нэличке исполнилось восемнадцать - куда там. Потом меня на фронт... А в конце семнадцатого - начале восемнадцатого, когда все рухнуло, у нас с твоей мамой была всего неделя счастья. Я присягал на верность, отправился в армию, вот так и потерялись. Простишь ли меня, сын? Позволишь ли так тебя называть?
И столько боли и ожидания было в таких одинаковых глазах, что Матвей не выдержал, сорвался с места и изо всех сил стиснул своего могутного отца. Леший обнимал своего сына, и по заросшему лицу катились слезы, он и не помнил, когда у него они появлялись, может, только в детстве? Даже когда увидел тяжелораненого, беспомощного, бессознательного сына и тогда слез не было.
Долго вот так стояли отец и сын, Лавр не хотел размыкать объятий, но сын всхлипнул, и он нехотя разжал руки:
-Сын, мы с тобой теперь неделимы, подожди-ка, - он открыл дверь, за которой царапался Волчок.
Тот ворвавшись в землянку, втянул воздух и, как-то радостно взвизгнув, подпрыгнул, ткнулся носом в грудь своего Лешего и опять начал вылизывать лицо Матвея.
-Видишь, как радуется волчище, все ведь он понимает, не говорит только.
Впервые за все время существования отряда было всеобщее построение. Негромко и веско говорил Панас, пояснил, зачем они собрались, зачитал кой какие выдержки из записок Ляхова-Ляховича, в ряду стоявших послышался ропот, и Сева эмоционально сказал: