-Варюх, я его вот подбрасываю, а сам думаю, что вот это, вроде как, мой дитенок, оставшийся там. Умом-то понимаю, а все равно не догоняю, что семьдесят почти лет проскочило! Счастливые мы все-таки, повоевать успели и к себе вернулись, одно фигово, наши все старенькие стали! Ладно, вот Гончары ещё родят, Костька пока не хочет детей рожать, но ведь соберется, Ивана дочка месяц как беременная, внука хотят, а ему хоть кого, рад до невозможного! Так что и там, и тут успели, но тебе Варюх, больше всех подфартило - вот он, маленький шпаненок, чудо-чудное, дитя, как бы это сказать-то..?
-Межвременное?
-О, точно! Подрастет, ведь, поди, не поверит, что папка у него, аж в каком году рожденный, Варь?
-В девятьсот четырнадцатом.
-О, сто лет ровно прошло, и сумел его после того, как ушел на небо, родить!
Жизнь у вернувшихся вошла в привычное русло, только вот спали все мужики тревожно, не отпускало их пережитое, никак. Посмеиваясь сами над собой, утешали друг друга:
-Ну лет через пяток устаканится все, будет, как кино какое вспоминать! - предположил Ищенко.
-Не, мужики, - мрачнел Шелестов, - ни фига не забудется. Сгладится немного острота, да, а забыть... не, не получится!
Панас дождался-таки маленького фон Виллова, нагляделся на него и в июле, завершив свои земные дела, ушел.
Гриня, убитый и постаревший, горестно приговаривал:
-Панаска, як жеж я без тебя-то? Осиротел совсем!
А на поминках, встав, попросил правнука Панаса, Макара:
-Макарка, а включи-ка дедову любимую, и, услышав слова: -"Настанет день, и с журавлиной стаей я поплыву в такой же сизой мгле, из под небес по-птичьи окликая всех вас, кого оставил на земле..." - горестно всхлипнул:
-От, знаю, что жизню большую прожил, а все одно внутри пекёт, ох, як мне яго не хватать станеть!
Из дивовцев не приехала только Варя - у Герушки резались зубки, он температурил, и мужики категорически не желали их брать с собой. Варя тоже поплакала, но пищащий малыш не давал долго грустить.
В Германии переживал брат по существу и папа по документам, Николас. Он среди мужиков прочно заслужил прозвище "Немецкая наседка"
-Пусть будет так! - кивал головой Колян. - Но майне кляйн брудер ест мой жизн!!
Брудер крепко стоял на ножках, пытался делать шажки, держась за диван, или скакал в ходунках, загоняя кота под кровать или кресло, очень любил Даньку - у них случилась огромная взаимная любовь, старший тоже обожал с ним возиться.
Варя, у которой в глубине души имелась подленькая такая мыслишка, твердо теперь уверилась, что не станет её когда - чай, не молоденькой родила малыша - сыночек, капелька Герби, не будет брошеным. Данька однозначно заменит Герушке и её, и отца.
Грело её душу, что мальчишки, оба, не будут испытывать нужду. Из всех собранных за эти годы Гербертом украшений, она взяла совсем немного, остальные так и лежали в ячейке.
Одно только колечко, подаренное и надетое когда-то в сорок третьем на палец её самым лучшим мужчиной, она носила постоянно.
Маленький любил крутить его на пальце, пытался утащить в рот, и сердито ругался, когда мама не давала. Надо было видеть, как он хмурил бровки, смотрел исподлобья и сердито выговаривал ей на своем, на детском языке...
Четко говорил: мама, дядя, Даньку звал - Няня, Ищенко же, единственный из всех (гордо задирал нос) удостоился слова - дедя.
Мужики купили ему большую машину. И рычал сынок, крутя руль в ней постоянно, Данька хохотал:
-Объездил наш мужик уже весь мир на своей крутой тачке!!
А сам прикупил ему крутой мотоцикл, стоящий до поры до времени в коробке и вызывающий такой повышенный интерес Герушки. Он постоянно пытался своими пальчиками проделать какую-то дырочку в коробке - интересно же.
Хулиганил сынок, то стучал чем-то, то рассыпал по полу муку, - нечаянно, по давней привычке, оставила мамка её внизу на полке, а любопытный ребенок в минуту рассыпал её и, сидя посреди этого безобразия, с упоением посыпал себе голову, заливисто смеясь при этом.
-Мам, внешне он на отца похож, а по хулиганству сразу видно - русская душа растет! - посмеивался Данька. - Немцы, они с рождения к орднунгу привычные, а наш - шпанюшка.
За неделю до своего дня рождения пошел сынок, конечно же, первые шажки были к обожаемому братику. Данька потом долго крутил и подбрасывал вопящего от восторга Герушку.
-Мам, точно, летчиком будет, совсем ничего не боится!
Ребенок и на улице, на нетвердых ещё ножках, пыхтя и сердито отталкивая мамины или братовы руки, лез к горке - ему непременно надо было залезть на лестницу самому. Важно восседал на прогулочном велосипеде, который везли взрослые, и улыбался всем.
- Солнышко наше ясное! - звала его Варя.
Она не обращала внимания на нет-нет ехидные замечания соседок по подъезду, они-то знали, что Варя уже на пенсии, а мамочки, гуляющие в ближайшем скверике, считали, что ей нет и сорока.
-Дань, ты как с девушками?
-Мам, все нормально, не переживай, вот мелкого немного вырастим и женюсь, хотя меня иной раз за отца-одиночку принимают. А я и не отказываюсь.
Гончарову Аннушка родила девочку, Полинку, похожую на маму и его Пелагею, и не было счастливее отца. У Ивана Шелестова родилась, вопреки всем прогнозам и ожиданиям - дочка принципиально не делала УЗИ, внучка. Ставший дедом, наоборот, сиял и восхищался:
-У меня же фея маленькая родилась, такая нежная, я бантики умею завязывать, здорово! Варь, может, они парой станут?? -Ага, парой хулиганчиков. Одному-то не так весело шкодить, а ещё Гончарова прибавится, ох весело с ними будет!!
Николас звал Варью с сином в Дойчлянд, но она твердо сказала, что до двух лет ребенка не рискнет на самолете везти.
Зато Данька, два раз ездивший на недельку к Коляну, успел смотаться в Прагу и во второй приезд неделю покататься на горных лыжах. Он так азартно описывал эти головокружительные спуски, что на католическое Рождество с ним рванули Игорь и Костик с женой, места, где остановиться - хватало, имелся у Николаса домик дядюшки Конрада, опять же когда-нибудь становящийся собственностью мелкого фон Виллова.
Пока же мелкий пыхтя осваивал маленькую шведскую стенку. Иной раз шлепался на попу, потирал её: -Гела бо-бо! - и опять упорно лез на неё.
-Вот, это - точно немецкая черта у него! - не сомневались мужики.
На Победу, уже совсем большенький Герберт фон Виллов-второй, сидя на широких плечах своего обожаемого Дяни, старательно держал в ручках портрет молодого мальчика - Вариного дядюшки Никифора. Все дивовцы шли рядом, для них шествие в бессмертном полку было не просто пройти от Мемориального Парка до другого Парка культуры и отдыха, для них это было истинной встречей с теми трудными годами. Каждый нес портреты, на которых были их погибшие или уже ушедшие из жизни друзья из тех суровых, страшных лет.