— Да иду!
Зажимая себе рот, я начинаю истерично смеяться. Ну это просто…троекратный факап! Есть где, есть с кем, хотим друг друга, а вот хрен вам!
От смеха, скованное напряжением тело, расслабилось. Удобно устроившись, я почти уснула, когда почувствовала, что за спиной прогнулся матрац. Голая грудь прижалось ко мне, теплая ладонь легла на живот, притягивая ближе, плеча легко коснулись мягкие губы.
— Спишь? — мучительный выдох. — Обиделась, да? — вжимает меня в себя, и я чувствую под мягкой тканью трусов упирающийся в спину твердый член. — Прости нас…
И даже сквозь сон я улыбаюсь. Накрываю его руку рукой, успокаивающе поглаживаю.
— Мы исправимся, — утыкается носом мне в шею. — Не ставь на нас крест…
— Не буду…
— Вадим, а вдруг…
— Никаких вдруг! Мы просто погуляем. Я потом, дома тебе все объясню. Поняла?
— Вадим, — она словно встряхнулась, — что бы не случилось, ты можешь рассчитывать на мое понимание. Я…ты ничего мне не должен. Я справлюсь.
За наигранным спокойствием явственно чувствовалось волнение.
— Лик, я сейчас не в том состоянии, чтобы красиво говорить, — меня взбесила обреченность в ее голосе. — Кольцо, я одел тебе, потому что хотел. Именно тебя. И хочу надеть другое, и себе на палец тоже надену! Потому что хочу именно тебя! Так понятнее?
— Вадим…
— Я хочу, чтобы ты нас встречала. Слышишь меня?
— Да…Я буду вас ждать.
— Вот и умница!
22
В глубине души, я надеялся, что Юлька не приедет. А еще глубже, что откажется от своей затеи стать «мамой-рОдной!»
По телефону, я, на сколько мог спокойно, объяснил ей, что обожание в глазах сына она вряд ли увидит, и что на безграничную радость, как и на щедрые проявления любви рассчитывать не стоит. Но бывшая упорно гнула свою линию — хочу, я — мать, имею право.
Да, по закону имеет полное право!
Но только как объяснить трехлетке, что женщина, всплывающая в его жизнь второй раз, и называющая себя мамой, желает добра…если хочет забрать неизвестно куда?
Этой зимой, когда Юлька неожиданно нарисовалась…со слезами то ли вины, то ли умиления, и бросилась к нему на детской площадке, Никита испугался. Вцепился в меня, и не отпускал ни на секунду. Ни совместный поход в ледяной парк, где Юлька лезла из кожи вон, корча клоуна, ни обед в кафешке, с забавной подачей детских блюд не смогли умаслить его. Он отказывался с ней играть, разговаривать, и не смотря на все ее усилия на контакт не пошел. В нем словно выключился фонарик. Всегда такой открытый и улыбчивый, он выглядел потерянным. Все время молчал и просился домой.
А вечером, когда я укладывал его спать, он расплакался, и уткнувшись мне в грудь, обливаясь слезами просил не отдавать его маме.
У меня внутри все перевернулось. Я пропустил через себя волну его страха, с одновременной решимостью, больше не подпускать к нему Юльку. Успокаивал, качая и нашептывая обещания всегда быть рядом. Ощущал его вздрагивания, и гладил, гладил… прижимая к себе самое дорогое что у меня есть.
После того, как Никита заснул, я залпом махнул стакан коньяка, и позвонил Юльке. Все, на что меня хватило, это гаркнуть: «Уезжай!»
Она рыдала в трубку, просила прощения. Ей тоже было больно. Но ее боль меня не трогала. Свой выбор она сделала. А вот слезы моего сына, в которых она виновата, вызывали во мне жгучее желание ее придушить.
В целом, на холодную голову, я не был против общения. Есть же родители, которые смогли найти золотую середину между полярными убеждениями и создать любимому чаду ощущение гармонии и благополучия. Но как этого достичь, не травмировав психику ребенка у меня ответа не было. А может это не наш случай, или пока слишком рано.
Я никогда не говорил Никите про нее плохо, показывал общие фотографии, чтобы он не чувствовал себя нелюбимым, отвечал на вопросы. Но видимо какое-то детское чутье, подсказывало ему, что мне это неприятно. И мы все реже возвращались к теме «про маму». А после Юлькиного зимнего визита, она не всплывала совсем.
В сыне что-то незримо изменилось. В нем, словно зародилось ощущение неведомой опасности. Он стал более ранимым, тревожным. И мне стоило огромных усилий вновь вселить в него радостное восприятие жизни.
Юлька тем временем активизировалась. Стала чаще звонить, просила видео с Никитой, отправляла подарки. Отказать я ей не мог, она по-прежнему переводила деньги, которые не были лишними. А весной начался самый настоящий шантаж…или мы находим какое-то баланс, чтобы она могла общаться с сыном. Только какой? или она заберет у меня Никиту через суд!
— Вадим, я прилетела! — голос из динамика сотового прозвучал с претензией.