Я нажарила целую тарелку. Три селёдки превратились в гору золотистых, хрустящих кусков. К этому времени мясо в кастрюле уже начало кипеть, и по квартире поплыл ещё один запах — запах варёных ног, густой, наваристый, смешивающийся с жареной селёдкой и химическими ароматизаторами. Вся эта симфония ароматов сливалась в единый букет, от которого хотелось открыть все окна нараспашку, но я героически терпела.
Принюхиваясь, я прошлась по комнатам. Воняло везде: на кухне, в прихожей, в ванной, в туалете, даже в моей комнате. А в комнате Максима, где под кроватью лежал ароматизатор, а вещи были свалены на стуле (ну хоть вещи разбрасывает, как нормальный человек, а не развешивает аккуратно в шкафу), пахло особенно пикантно. Я была безмерно довольна тем, что вместо дверей тут арки. Это означало, что у Максима провоняют все вещи, и он ещё долго будет вспоминать этот день, каждый раз надевая свою футболку с запахом жареной селёдки и варёных ног.
Я закончила с приготовлениями, пошла на кухню ужинать селёдкой и дожидаться Максима, искренне надеясь, что он вернётся как можно скорее пока вся эта ароматная композиция ещё в самом расцвете. Попробовала кусочек жареной селёдки. Чёрт, да она действительно вкусная! Хрустящая корочка, нежное мясо внутри, лёгкая солёность. Может, мне стоило пожарить её не для мести, а просто так, для себя.
Воздух в квартире был густым, почти осязаемым. По комнатам витал лёгкий дымок от жареной рыбы, который я специально не стала разгонять вытяжкой. Пусть распространяется свободно, пусть проникает во все углы, во все щели, пусть впитывается в обои, мебель и одежду Максима. Пусть каждая его футболка, каждая пара джинсов, каждый носок пропитается этим ароматом настолько, что даже химчистка будет бессильна. Я представила, как он будет стоять перед гардеробом и понимать, что все, абсолютно всё, воняет селёдкой.
Успев съесть только один кусок селёдки, я услышала звук открывающейся входной двери. Максим возвращался.
Я замерла с вилкой в руке, прислушиваясь к каждому звуку из прихожей. Сейчас начнётся самое интересное.
Месть будет сладкой. Нет, селёдочной. С лёгким привкусом варёных свиных ног и нотками «Тропических фруктов».
Глава 10
Прошла секунда. Потом вторая. Я вся превратилась слух. Из прихожей донёсся незнакомый мужской голос, полный искреннего ужаса:
— Макс, бро, а чем это так у тебя воняет? Ты что, труп варишь?
Я прикрыла рот рукой, сдерживая смех, и чуть не подавилась селёдкой от восторга. Не знаю, кто этот человек, но он мне уже симпатичен. Прямолинейность и точность формулировок достойны уважения.
Потом раздался такой характерный, судорожный кашель, будто человек пытается откашлять лёгкие. Это был Максим. Я бы узнала этот кашель из тысячи, особенно когда он звучит так надрывно, с хрипотцой и явным намёком на удушье.
— Ё-моё…, — протянул второй незнакомый голос. — Чувак, это жесть... Хотя стоп. Это что, холодец варится? Ничего так пахнет, кстати. Я бы даже поел. У бабки в деревне такой же запах был.
Ну вот этот товарищ — человек культурный, который разбирается в настоящей домашней кухне и не боится признавать очевидное! С таким можно и за один стол сесть. Может, мне стоило познакомиться с друзьями Максима раньше: среди них явно есть адекватные люди.
Послышался шум: топот ног, какое-то шуршание и грохот, будто парни заносили в квартиру тяжёлые сумки или аппаратуру. А потом на кухню ворвался сам Максим. Прямо в куртке, даже не раздеваясь, будто не было времени на такие мелочи, как цивилизованное возвращение домой. Глаза у него слезились так, что по щекам текли самые настоящие дорожки слёз, лицо покраснело и перекосилось, а дышал он так, будто только что пробежал марафон в противогазе. Картина маслом: жертва биологического оружия, первые минуты после атаки.
Он рванул к вытяжке и включил её на максимум. Кнопка едва не треснула под его пальцами. Потом распахнул форточку настежь, так резко и отчаянно, что створка со звоном ударилась о раму и чуть не вылетела из петель. Холодный декабрьский воздух ворвался в кухню, но против симфонии из жареной селёдки, холодца и химических ароматизаторов он был бессилен. Это было как пытаться потушить лесной пожар стаканом воды. Максим стоял у окна, жадно хватая ртом морозный воздух, и слёзы продолжали литься по его лицу — то ли от запаха, то ли от осознания того, что он живёт с психопаткой.
Наконец он обернулся ко мне. Глаза красные, как у кролика-альбиноса, голос сиплый, и в нём звучало столько яда, что впору было вызывать экзорциста: