Она развернулась и ушла. А миссис Блейк осталась сидеть, глядя в одну точку — впервые не уверенная в себе. Впервые — с ощущением, что потеряла сына не из-за Джейн, а из-за собственных интриг.
— Она призналась, — сообщила Эдвард на следующий день, встречаясь с Джейн в саду. — Мать молчит. Но, думаю, этого достаточно.
Джейн ничего не ответила, только улыбнулась — той самой улыбкой, в которой уже не было горечи, лишь облегчение и принятие.
А вскоре Томас, брат Джейн, которого весь Фэрвью уважал как человека разумного, и любил как собеседника с добрым сарказмом, пригласил Эдварда на прогулку.
Вернулись они молча. Но позже, на крыльце, Томас хлопнул Джейн по плечу:
— Ну… он мне нравится. Правда, всё ещё странный, но в тебе я уверен. Делай, как считаешь нужным. Моё благословение ты имеешь, если уж оно тебе нужно.
В тот же вечер, на веранде, освещённой тёплым светом фонарей, Эдвард взял Джейн за руку.
— Может, теперь я осмелюсь задать вопрос, который должен был прозвучать ещё тогда, в саду… но я был глуп.
Джейн посмотрела на него с тем лукавством, которое было её фирменной защитой от слишком сильных чувств:
— Один из нас точно был глуп. Но, возможно, это ты. Продолжай.
— Джейн Рид, — сказал он, чуть наклонившись к ней. — Ты выйдешь за меня?
— Я подумаю… — начала она, но, видя его шокированное лицо, рассмеялась. — Конечно, да, глупец ты мой.
Фэрвью зашевелился, как улей.
Тётушка Мод заказала кружево из Лондона. Местный сапожник, мастер Браун, пообещал, что туфли Джейн будут «лучше, чем у любой герцогини». На кухне дома Ридов кипели бульоны и обсуждения. Даже куры начали нестись в два раза активнее — так утверждала миссис Кавендиш, соседка с богатым воображением.
И только миссис Блейк сохраняла сдержанность. Но в день, когда Джейн зашла к ней с чаем, та не прогнала её.
— Я была жестокой, — произнесла она неожиданно. — Но вы доказали, что способны любить по-настоящему. Не как я. А как нужно.
Это было не извинение. Но для миссис Блейк — почти исповедь.
Так в Фэрвью началось предвкушение свадьбы — не грандиозно, но искренней, не блестящей от золота, а сияющей от любви.
И в сердце Джейн крепло чувство: всё не зря. Всё — к этому. К нему. К ним.
Глава 20: Восход
Свадьба, вопреки всем сплетням, домыслам и ожиданиям, прошла просто.
Никаких фонтантов, визитов баронеток и торжественных речей, от которых зевали бы дети и падали в обморок пожилые тётушки. Никакой оркестровой вычурности. Только тихий звон колоколов и солнце, проливающееся через витражи старой церкви Фэрвью.
Джейн выбрала платье без лишних украшений — нежное, словно сшитое из утреннего тумана и тонкой памяти. На ней не было драгоценностей, кроме одной — серьги матери, той самой, что хранилась в шкатулке рядом с письмами и нежными тайнами юности.
Эдвард был в темно-синем костюме, не новом, но сшитом так, как шьют вещи для кого-то любимого: скромно, со вкусом и безо всякой попытки поразить.
Когда они встретились взглядами у алтаря, он чуть улыбнулся — так, как улыбаются мужчины, которые боялись быть счастливыми, но всё-таки решились.
Она сжала его руку.
Слова священника были мягкими и понятными. Обеты — не заученными, а искренними. В церкви пахло мёдом, древесиной и чем-то неуловимым, похожим на надежду.
После венчания не было балов, танцев до рассвета, столов с трюфелями и утками, фаршированными цитатами из поваренных книг.
Был сад. Скатерти, пришитые к столам бабушкиными руками. Цветы, собранные детьми из деревни. Музыка, которую играл местный школьный учитель на старом фортепиано.
Была весёлая миссис Кавендиш с розой в волосах, Томас, танцующий с Анной, и даже миссис Блейк, сидевшая в тени и, о чудо, не сказавшая ни одного язвительного слова.
А Джейн и Эдвард… были вместе. Тихо, уверенно, с тем редким чувством, что можно больше не доказывать, не бояться, не прятаться.
А под утро, когда ещё не рассеялась роса и птицы только начинали свои трели, они ушли с праздника.
Молча, взявшись за руки, они пошли по тому самому лесному пути — влажному, пахнущему землёй и листьями, где однажды, под дождём, они кричали друг на друга и спорили с самими собой.
Теперь этот путь вёл их к новому началу.
— Помнишь, как ты тогда встала прямо посреди дороги и велела мне не говорить глупостей? — спросил он, улыбаясь.
— Да, — сказала она. — И ты тогда как-то особенно злобно посмотрел. А потом снова пошёл за мной, хотя говорил, что «больше ни слова».
— А теперь, — произнёс он, обнимая её за плечи, — я хочу говорить тебе слова всю жизнь.