Фанни побледнела, но усмехнулась:
— Дорогая Джейн, вы забываетесь. Возможно, не всё в этом танце — было лишь музыкой.
— Возможно, — ответила Джейн. — Но это решать нам с мистером Блейком.
Эдвард молчал. Вид у него был такой, будто он одновременно хотел спрятаться в кустах и объяснить всё сразу — и Джейн, и Фанни, и, если возможно, самому себе.
Музыка вновь заиграла, ведущая скрипка перешла к следующему танцу. Люди начали рассеиваться, делая вид, что забыли только что услышанное. Но след в воздухе остался.
Когда Джейн отошла от центра сада, её догнал Эдвард.
— Простите, — произнёс он. — За всё это. За Фанни. За вечер.
Она остановилась.
— А за вальс? — спросила она, не оборачиваясь.
Он улыбнулся — впервые за весь вечер по-настоящему.
— За вальс — нет. Никогда.
Ночь постепенно густела, как крепкий чай. Воздух в саду уже не был таким лёгким и тёплым, словно сам вечер понимал, что романтическое волшебство, увы, растревожено. Джейн, спрятавшись в аллее роз, пыталась унять дрожь — не от холода, а от нахлынувших чувств, которых она не просила и к которым, конечно, не готова.
— Он мог сказать, — шептала она себе, — мог хоть что-то объяснить. Зачем было вести этот танец, если потом он не способен сказать ни слова?
Она не злилась. Не совсем. Она устала — от недосказанности, от напряжения, от странного трепета, который поселяется в груди, когда рядом тот, кто может разрушить тебя всего лишь одним взглядом.
Из-за розовых кустов послышались шаги. Джейн выпрямилась, вытерла слезу с лица — решительно, как дама, которая умеет плакать только до полудня — и только в уединении.
— Мисс Рид?
Это был он. Конечно.
Эдвард остановился в двух шагах. Он не выглядел спокойным: волосы растрепаны, галстук сбился набок, лицо — то напряжённое, то растерянное.
— Я искал вас, — сказал он наконец. — Долго.
— Вы ведь довольно хороши в поисках, — заметила Джейн с ядовитой вежливостью. — По крайней мере, судя по вашему прошлому, вы находите каждую женщину, которую не стоило бы встречать.
Он вздохнул. Не обиженно, нет — с печалью.
— Фанни… не та, кого вы видите. Она ранит, потому что сама ранена.
— Тогда пусть найдёт кого-нибудь другого для лечения, — отрезала Джейн. — Я не лекарь.
Он улыбнулся — едва заметно.
— А я думал, вы именно такая. Слишком мудрая, чтобы бояться чувств. Слишком гордая, чтобы умалчивать, и слишком добрая, чтобы отвернуться навсегда.
Джейн молчала. Слова были красивы. Слишком красивы, чтобы в них поверить сразу.
— Почему вы молчали, когда она устроила сцену? — спросила она. — Почему не остановили её?
— Потому что… — он замялся. — Потому что я чувствовал вину. Перед ней. И перед вами.
Он подошёл ближе. Глаза его были серьёзны, будто впервые за долгое время он не играл в сарказм.
— Я не знал, что могу чувствовать так. Что кто-то, кроме неё, вообще способен стать для меня важным.
Сердце Джейн стучало громче. Но разум — упрямый и остроумный — ещё сопротивлялся.
— И всё же вы не сказали этого на балу.
Он кивнул.
— Потому что ты — не момент. Ты — последствие. А последствия требуют тишины, не зрителей.
Она не знала, простила ли его. Возможно, нет. Но чувствовала: между ними что-то сдвинулось. Пусть на один шаг, но в сторону доверия.
Тем временем, на другой стороне сада, Фанни Мортон сидела на скамье у фонтана, и в её глазах горел не огонь страсти, а холодная решимость. Устроить сцену — было её импульсом. Но теперь, проиграв первую партию, она собиралась играть в долгу. Она знала: мужчины могут прощать, женщины — сочувствовать, а публика — забывать. Но она — никогда.
— Танец — не победа, Джейн Рид, — прошептала она. — Но бал ещё не окончен.
Бал завершался. Пары постепенно расходились. Слуги тушили фонари, в небе мерцали остатки звездопада. Эдвард проводил Джейн до её экипажа. Он не сказал больше ни слова. И она — тоже.
Но когда двери закрылись, и колёса повозки тронулись по гравию, она всё ещё чувствовала его взгляд на себе. И — что хуже — ждала следующей встречи.
На следующее утро Джейн проснулась рано, вопреки обычаю. Время от утра до полудня тянулось мучительно: она ни читала, ни пила чай с обычным удовольствием, ни даже язвила с Мэри — младшей сестрой мужа, которая обычно давала повод каждые полчаса.
События бала крутились в голове, как вальс, но теперь — в тишине. Эдвард — его взгляд, его голос, его нерешительность — всё это раздражало и… волновало. Особенно — волновало.
Она уселась у окна, села за письмо, начав с холодного обращения:
Мистер Блейк. После вчерашнего вечера я чувствую, что всё сказанное вами нуждается в подтверждении поступками, а не взглядами…