Глеб, кажется, только теперь почувствовал, что сцена пошла не по его сценарию. Он попытался вернуть себе лицо, чуть выпрямился и сказал почти укоризненно:
— Я хотел как лучше.
Я смотрела на него и вдруг поняла, что больше не чувствую того прежнего бессилия. Ни капли. Только усталость и холодную ясность. Наверху, на лестнице, молчал мужчина, от одного присутствия которого вся глебовская “разумность” казалась особенно мелкой. И, может быть, это было нечестно. Но я всё равно была ему за это благодарна.
— Это и была твоя главная проблема, — сказала я тихо. — Ты всегда хотел как лучше. Только никогда не спрашивал, для кого.
Я закрыла дверь раньше, чем он успел ответить. Уже изнутри услышала, как Кнопка захлёбывается злобой, а Платон с грохотом спрыгивает с подоконника. Потом — тишину. И только через несколько секунд до меня дошло, что я слышу ещё и своё собственное сердце. Оно билось слишком быстро для женщины, которая только что отправила бывшего к чёрту. Но, возможно, не из-за бывшего.
Глава 12
Когда я спускался по лестнице и увидел у её двери мужчину с цветами, мне не понадобилось ни минуты, ни объяснений, ни даже особой наблюдательности. Таких я знал хорошо. Не по профессии даже — по складу. Аккуратный, вылизанный, с правильной осанкой и лицом человека, который всегда уверен, что выглядит порядочно. Самые мерзкие редко выглядят опасно. Они выглядят удобно. Настолько, что окружающие потом годами не верят женщине, когда она говорит, что рядом с ним было плохо.
Я увидел Лидино лицо ещё до того, как услышал слова. И этого было достаточно. Она не боялась его прямо сейчас. Нет. Но вся стала другой: спина жёстче, голос суше, движения точнее. Люди так не реагируют на безобидное прошлое. Соня рядом сжала мою руку сильнее, почувствовав напряжение, и я понял, что если этот человек скажет ещё что-нибудь не тем тоном, то мне придётся очень быстро вспоминать, что я больше не следователь и не имею права решать конфликты привычным способом.
Лида справилась сама. И, пожалуй, это впечатлило меня сильнее всего. Не красиво, не театрально, без желания быть поддержанной или спасённой. Просто в какой-то момент она перестала оправдываться самим фактом своего существования. Я видел, как её бывший пытается вернуть привычный сценарий: тихое давление, вежливое превосходство, фразы, от которых нормальный человек чувствует себя виноватым уже за то, что дышит. Видел и то, как Лида больше в это не проваливается. Да, её трясло. Да, она держалась на злости. Но держалась сама.
Когда дверь захлопнулась перед его лицом, я остался стоять на лестнице ещё секунду. Мужчина посмотрел на меня снизу вверх так, как обычно смотрят на незапланированное препятствие. Не с открытой агрессией. С лёгким раздражением собственника, который вдруг обнаружил чужое присутствие там, где рассчитывал быть главным. Я ничего ему не сказал. Только выдержал взгляд. Иногда этого достаточно, чтобы люди вспомнили о дистанции.
Он ушёл не сразу. Сначала поправил ворот пальто, сжал букет, словно тот ещё мог спасти ситуацию, и только потом начал спускаться. Когда он проходил мимо, я почувствовал запах дорогого парфюма и чего-то липкого, вроде самоуверенности, натёртой до блеска. Такие мужчины меня всегда бесили особенно сильно. Не потому, что они громкие. А потому, что после них женщины годами извиняются за себя в чужих комнатах.
Соня дёрнула меня за рукав.
— Это плохой? — спросила она очень тихо.
Я посмотрел на дверь Лиды. Потом на ребёнка. Детям нельзя давать слишком взрослые формулировки, но и врать им тоже нельзя. Они всё равно чувствуют правду лучше нас.
— Да, — сказал я. — Но он ушёл.
Соня кивнула так серьёзно, будто приняла официальный отчёт. Мы поднялись к себе, но через десять минут я уже стоял у своей двери и понимал, что не могу просто сидеть наверху, делая вид, что меня это не касается. Это была плохая идея. Очень плохая. Потому что с заботой всё начинается именно так: ты просто хочешь убедиться, что человек в порядке. А потом вдруг обнаруживаешь, что тебе уже недостаточно просто убедиться.
Я спустился и постучал. Лида открыла не сразу. На ней была та же домашняя футболка, но лицо уже другое — не злое, а выжженное. Как будто после всплеска осталась только усталость. Кнопка у её ног рычала в полсилы, просто для порядка. Платон сидел в коридоре с видом свидетеля обвинения.
— Всё нормально? — спросил я.
Вопрос был плохой. Я понял это сразу, как только произнёс. “Нормально” после таких сцен не бывает. Лида это тоже поняла, потому что коротко усмехнулась без всякого веселья.