— Вы что, читаете мысли?
— Нет, — ответила Тамара Ильинична. — Просто у тебя лицо как у женщины, которая одновременно хочет плакать и кого-нибудь придушить. Это, Лида, всегда про чувства.
Я села рядом прежде, чем успела вспомнить о достоинстве. Иногда единственный плюс старых соседок в том, что им уже нечего терять, а значит, они говорят то, от чего другие деликатно отводят глаза.
— Он сказал, что нам лучше притормозить, — произнесла я, глядя прямо перед собой.
Тамара Ильинична хмыкнула так выразительно, будто это был не человеческий поступок, а новый вид грибка.
— Конечно. Мужчины, которые по-настоящему влипают, первым делом начинают изображать МЧС.
Я невольно фыркнула.
— Удивительно точный диагноз.
— Я литературу сорок лет преподавала. Там все они одинаковые: либо уходят в степь страдать, либо лезут под пули, либо сначала одно, потом другое.
— Он не литературный герой.
— Тем хуже. У литературных хоть есть редактор.
Я рассмеялась — зло, устало, но всё же рассмеялась. И от этого сразу стало чуть легче дышать. Может быть, правда была в том, что я слишком давно жила в состоянии настороженной автономии и теперь любое сильное чувство воспринимала как почти болезнь. Может быть, Арсен тоже. Только мужчины, в отличие от нас, чаще лечат такое дистанцией.
На лестнице мы столкнулись через час. Буквально. Я поднималась с пакетиком еды для котёнка, он спускался, видимо, выбросить мусор. На мгновение мы оказались так близко, что я почувствовала знакомый запах его куртки и тут же возненавидела собственное тело за то, как быстро оно всё помнит.
— Привет, — сказал Арсен.
— Какая неожиданная смелость, — ответила я.
Он вздохнул очень тихо. Не раздражённо. Скорее устало. И это, конечно, пробивало хуже любого спора.
— Лида, я…
— Нет, — сказала я спокойно. — Не надо. Если ты пришёл ещё раз красиво отступать, лучше сразу вынеси мусор и иди дальше. Я уже поняла концепцию.
Он смотрел на меня несколько секунд, не двигаясь. И я вдруг увидела, как сильно ему самому не нравится то, что он сделал. Это было очень невовремя. Потому что злиться на чужую трусость легче, когда она выглядит самодовольно. А когда она выглядит как реальная внутренняя борьба — сложнее. Значительно.
— Я не хочу отступать, — сказал он наконец.
— Тогда почему стоишь именно там?
Он ничего не ответил. И в этой паузе было больше правды, чем мне хотелось. Я обошла его первой. Не потому, что выиграла. А потому, что если бы осталась ещё на минуту, то либо поцеловала бы его снова, либо расплакалась. Ни то, ни другое не входило в мой план на достойную взрослую жизнь.
Глава 18
Иногда ребёнок произносит одну простую фразу — и вся твоя сложная взрослая система самозащиты летит к чёрту. У Сони это получилось в субботу утром, когда я искал её второй носок, кипятил кашу и мысленно одновременно ругался с Воронцовым, Лидой и самим собой. Соня сидела на стуле, обнимала кружку с какао и смотрела куда-то мимо меня. Потом вдруг спросила:
— Лида на нас обиделась?
Я замер с носком в руке.
— Почему ты так думаешь?
Соня пожала плечами. Не глядя на меня, очень тихо сказала:
— Она теперь улыбается только ртом.
В такие моменты особенно остро понимаешь, насколько дети видят больше, чем им полагается по возрасту. Я сел напротив неё, забыв про кашу, про носок, про всё. Шесть лет. Шесть. А она уже умеет различать настоящую улыбку и ту, которой взрослые прикрывают боль, чтобы никому не мешать.
— Это не из-за тебя, — сказал я.
— Я знаю, — ответила Соня. — Из-за тебя.
Мне захотелось засмеяться от безысходности. Или выйти во двор и постоять под дождём, хотя дождя не было. Или позвонить Анне и спросить, что делать, если твоя племянница эмоционально умнее тебя. Вместо этого я посмотрел на Соню и понял, что врать дальше уже не выйдет даже ради красивой мужской концепции “я лучше знаю, как всех защитить”.
— Возможно, — сказал я.
Соня кивнула, как будто это тоже был факт из понятного мира. Потом вдруг спросила:
— А ты её любишь?
Я замер так основательно, что каша на плите почти успела пригореть. Взрослые мужчины не отвечают на такие вопросы в восемь утра, с носком в руке и кашей на плите. У взрослых мужчин на это должны быть годы внутреннего отрицания, пара срывов и ещё хотя бы один дождливый вечер. Но Соня смотрела без хитрости, просто ожидая честности. И я, кажется, уже слишком устал от собственной лжи.
— Да, — сказал я тихо.
Она отпила какао и очень серьёзно добавила: