Час ночи растянулся до состояния отдельной эпохи. За окном двор казался чужим: мокрый асфальт, редкие огни, чёрные окна напротив. Я сидела на подоконнике, прижав колени к груди, и вдруг очень ясно поняла, что больше не умею думать о своей жизни отдельно от него. Это не была романтическая мысль. Скорее страшная. Потому что раньше я всегда оставляла себе внутреннюю дверь на выход, даже в лучшие моменты. А теперь двери, кажется, уже не было. Или я сама её захлопнула.
Звонок раздался в два часа семь минут. Не телефонный. В домофон. Я так подскочила, что Таня выругалась за спиной. Тамара Ильинична первой подошла к трубке — конечно. Послушала секунду, потом резко обернулась ко мне:
— Это Воронцов. Говорит, открой.
Я нажала кнопку и почувствовала, как у меня подкашиваются ноги. Не от страха даже. От предчувствия, которое всегда приходит раньше слов. Через минуту в дверь постучали. Я открыла — и увидела сначала Воронцова, бледного, мокрого, напряжённого, а уже за ним Арсена. Живого. На ногах. С серым лицом, в распахнутой куртке, с кровью на рукаве и тем самым взглядом, от которого у меня в груди всё оборвалось и тут же срослось обратно.
Я не помню, как дошла до него. Помню только, что сначала хотела ударить, потом обнять, потом заорать, и в итоге просто вцепилась обеими руками в его куртку, будто иначе он снова исчезнет. Арсен выдохнул — тяжело, устало, но с каким-то таким облегчением, словно последние несколько часов сам жил только на одном этом моменте.
— Всё, — сказал он тихо. — Всё закончилось.
Я не поверила. Не потому, что решила, будто он врёт. А потому, что после слишком долгого страха слово “всё” звучит почти неприлично коротко. Слишком мало для того, что мы пережили.
— Где? — спросила я, отступая ровно настолько, чтобы видеть его лицо. — Куда тебя ранило?
— Плечо. Ничего серьёзного.
— Ненавижу мужчин, которые говорят “ничего серьёзного” с кровью на рукаве.
Таня уже тащила аптечку. Воронцов что-то коротко сказал Тамаре Ильиничне и исчез так же тихо, как появился. Умный человек. Даже в такой момент понял, когда надо оставить чужих людей наедине с их выжившим чудом. Я завела Арсена на кухню, усадила на стул и только потом заметила, как сильно дрожат мои руки.
— Лида, — сказал он.
— Молчи.
— Но…
— Молчи, я сейчас либо разрыдаюсь, либо придушу тебя бинтом.
Он не стал спорить. И вот это, возможно, было самым пугающим доказательством, что ему действительно досталось. Я разрезала рукав, увидела длинную рваную царапину по плечу, кровь, ссадины, синяк у скулы — и выдохнула так резко, что сама испугалась этого звука. Не смертельно. Не страшно в медицинском смысле. Просто достаточно, чтобы меня всё ещё трясло от отложенного ужаса.
Когда я обрабатывала рану, Арсен смотрел на меня не отрываясь. Я чувствовала это кожей. И в какой-то момент, подняв глаза, увидела в его лице то, что никогда не перепутаю больше ни с чем. Не благодарность. Не усталость. Любовь. Чистую, выжатую до сути, без красивых слов, но от этого только более настоящую. Именно тогда я поняла: всё. Это уже не история про соседей, опасность и случайное сближение. Это история про дом. Про семью. Про тех, кого я больше не отпущу просто потому, что кому-то страшно.
Глава 30
Я признался ей в любви на кухне, весь в чужой пыли, с заклеенным плечом и лицом, которое, наверное, выглядело как плохая реклама мужской выносливости. Если бы кто-то спросил меня раньше, как я это скажу, я бы, скорее всего, молчал. Некоторые вещи не планируют. Они просто доходят до горла именно тогда, когда дальше держать невозможно. Лида стояла передо мной, бледная, злая, с влажными глазами и бинтом в руках. И я вдруг понял: если сейчас не скажу, потом это уже будет трусость.
— Я тебя люблю, — произнёс я.
Она замерла. Не театрально, не “ахнула”. Просто стала совершенно неподвижной, как будто внутри неё сразу слишком многое сдвинулось одновременно. За дверью спальни тихо сопела Соня, на кухне горела одна лампа, Кнопка сидела у стены и смотрела на нас так, будто лично модерировала эту сцену. Всё было обыденно. И поэтому — ещё страшнее.
— Что? — спросила Лида хрипло.
Я посмотрел ей прямо в глаза. Не уходя. Не прячась за усталость, боль, ночь, адреналин.
— Люблю тебя, — повторил я. — Давно. Просто дольше боролся, чем стоило.
На секунду я даже не понял, смеётся она или плачет. Наверное, и то, и другое сразу. Потом Лида резко выдохнула, поставила на стол флакон с антисептиком и шагнула ко мне вплотную.