— Ты совершенно невозможный человек, — сказала она.
— Знаю.
— И всё это время серьёзно думал, что я сама не догадаюсь?
— Надеялся.
Она закрыла глаза, качнула головой и вдруг ударила меня ладонью в грудь — не больно, просто от избытка всего.
— Я тебя тоже люблю, идиот.
Вот после этого меня действительно отпустило. Не в физическом смысле. Плечо всё ещё жгло, лицо ломило, усталость сидела в костях. Но внутри отпустило то напряжение, которое держало меня месяцы, если не годы. Как будто признание не сделало мир безопаснее, но наконец поставило в нём всё по правильным местам. Я притянул её к себе одной рукой, осторожно, чтобы не задеть повязку, и поцеловал. Медленно. Без спешки. Так, будто впервые в жизни не надо было бояться, что следующую секунду всё исчезнет.
Утром я проснулся на её диване. Соня спала в комнате, Лида — рядом, свернувшись так, будто ночью наконец разрешила себе не контролировать весь мир. Кнопка устроилась у нас в ногах, Платон лежал на подоконнике с видом древнего надзирателя, пережившего все человеческие драмы. За окном двор жил обычной жизнью: кто-то тащил пакеты, хлопала дверь подъезда, внизу уже ссорились из-за парковки. Старый дом дышал, как всегда. И именно эта обычность после ночи, в которой всё могло закончиться иначе, ощущалась почти священно.
Днём позвонил Воронцов. Сказал коротко: всё сработало. Главного взяли, ещё двоих — тоже. Документы и запись разговора легли так, что отмолчаться теперь не выйдет даже у тех, кто привык. Я слушал, отвечал, уточнял, но по-настоящему понял смысл только после звонка. Не тогда, когда услышал “взяли”. А когда поднял глаза и увидел в дверях кухни Лиду с кружкой чая. Домашнюю. Сонную. Уже не чужую.
— Что? — спросила она.
— Кажется, всё правда закончилось.
Лида несколько секунд просто смотрела на меня. Потом подошла, поставила кружку на стол и очень спокойно, очень по-женски упрямо сказала:
— Хорошо. Тогда теперь начнётся другое.
— Что именно?
Она положила ладонь мне на щёку.
— Жизнь, Арсен. Не порти момент глупыми вопросами.
И в тот момент я впервые позволил себе поверить, что она действительно может быть. Не как передышка. Не как случайный тёплый эпизод. А как что-то, ради чего стоит просыпаться без внутренней готовности к удару.
Глава 31
Тихое утро после большой беды всегда кажется подозрительным. Как будто мир слишком старательно изображает нормальность, а ты ещё помнишь его вчерашнее лицо и не можешь до конца поверить в сегодняшний свет. Через два дня после той ночи я сидела на кухне, резала яблоки для Сони и ловила себя на том, что всё время прислушиваюсь: не хлопнет ли дверь слишком резко, не звякнет ли телефон не тем тоном, не появится ли во дворе тот самый ненужный человек. Привычка к угрозе уходит медленно. Почти так же медленно, как привычка к одиночеству.
Арсен был у себя наверху. Формально он “отдыхал”, фактически — пытался одной рукой что-то передвигать, за что уже получил от меня лекцию и обещание прибить его лично, если швы разойдутся. Соня рисовала за столом рядом с Платоном, который, кажется, окончательно признал её существом достойным. Кнопка спала на подушке у батареи после тяжёлой ночной смены в охране человеческой психики. Всё выглядело спокойно. Почти счастливо. Именно это и пугало.
Тамара Ильинична пришла с утра пораньше, принесла блинчики и выражение лица женщины, которая уже всё знает, но хочет услышать официальную версию. Я налила ей чай и села напротив, приготовившись к неизбежному.
— Ну? — спросила она.
— Что “ну”?
— Лида, я старая, а не бестолковая. Мужчина выжил, ребёнок цел, ты ходишь как человек, которому наконец перестало быть холодно внутри. Я жду подробностей.
Я рассмеялась. Наверное, первый раз за много дней совсем без надрыва. И сразу поняла, как мне этого не хватало. Просто смеяться, а не прикрываться смехом.
— Он сказал, что любит меня, — призналась я.
Тамара Ильинична кивнула так, будто всегда знала именно этот исход и теперь просто отмечает исполнение прогноза.
— Логично.
— Всё? Это ваша реакция?
— А что ты хотела? Чтобы я упала в обморок? Он на тебя давно так смотрит, будто ты последний свет в этом доме.
Я открыла рот, потом закрыла. Иногда старые женщины умеют говорить то, после чего просто нечего добавить. Особенно если ты сама в глубине души уже знала то же самое, но боялась формулировать. Соня в этот момент подняла голову от рисунка и спросила: