Дома Сашка рассказал отцу, как они с Павликом заходили к бабушке Матрене. Семен выслушал сына, хмуря лоб. Наконец сказал:
— Матрена портрета сына вам не отдаст. И не просите. До конца дней своих будет хранить его, будет ждать… А если фотокарточки нужны в ваш музей, сходите к Егору Васильичу. Ты ведь знаешь, он в войну летчиком был. Много у него военных фотокарточек.
— А ты, папа, откуда знаешь, что много?
— Я-то откуда? Сколько раз заходил с пацанами к нему! Он каждый раз показывал нам разные снимки: «Вот мои друзья-летчики!», «А вот я около своего самолета». Завидовали мы ему. Наш односельчанин — и был летчиком! Против фашистов воевал! А знаешь, что еще рассказывали про Егора Васильича? Во время войны, говорят, будто он около Ковляя приземлился. Из всех окружных сел бегали на него посмотреть…
— И ты, папа, бегал?
— Куда! Два года тогда мне было — в сорок третьем…
— А Егор Васильич зачем приземлялся? — допытывался Сашка. — В отпуск прилетал?
— Какой во время войны отпуск! Просто захотел с родными да с односельчанами повидаться.
— Один раз прилетал?
— Один раз. И за это, говорят, ему крепко попало. А потом он на бомбардировщик пересел. Гитлеровское логово летал бомбить.
— А ты, папа, в армии кем был?
— В пехоте служил.
— А летчиком почему не захотел?
Семен, пристально посмотрев на сына, покачал головой:
— И все-то тебе знать нужно! Почему да почему? — Помолчав немного, вдруг оживился: — Попросился я в летчики. Возьмите, говорю, буду стараться, выучусь летать. Так слушай, что произошло. Допустили меня на комиссию. Вошел в большую комнату. Посередине длинный стол. А за столом военные сидят, врачи в белых халатах. Стали то да се спрашивать. Где родился да кто родители. Ноги-руки не ломал ли когда? Расспросили всё, а потом один из них, в белом халате, подозвал меня к какому-то чудному стулу. Садись, говорит, товарищ Шумбасов. Сел. «Нагни голову!» Нагнул. «Закрой глаза!» Закрыл. «Держись хорошенько!» Держусь, говорю. Только уцепился руками за чудной стул, как завертит меня, как закрутит, ой-ой! Как будто на юле сижу. «Что со мной делают?» — думаю. И вдруг — стоп! Остановили. Тот, который меня сажал, подходит и говорит: «А ну-ка, товарищ Шумбасов, прямо по этой половице пройдись!» Только шагнул — бац! — грохнулся на пол. Чуть лоб не разбил. Хочу встать, никак не могу — голова кружится. Помогли, конечно, подняли… Да какой толк! Негоден, сказали, на летчика…
Сашке стало жаль отца, обидно, что он тогда грохнулся на пол и не приняли его учиться на летчика. Если бы приняли, отец, может быть, не только летчиком бы стал, но и космонавтом. И во многих странах знали бы о нем. А теперь кто знает? Правда, когда полетел с крыши коровника и сломал ногу, в Ковляе целую неделю об этом случае говорили. А теперь уж и не вспоминают.
СТУЛ, НА КОТОРОМ ТРУДНО УСИДЕТЬ
В школьный музей Егор Васильевич передал фотографию, где он, еще совсем молодой, заснят около своего самолета. В кожаной куртке. В руке — шлем.
На стенде, посвященном участникам Великой Отечественной войны, учившимся в Ковляйской школе, стало одной фотографией больше.
Теперь, когда в музее собирались ребята, Сашка с Павликом рассказывали им о Егоре Васильиче: о воздушных боях, в которых он участвовал, о самолетах, на которых летал.
— А знаете, как в летную школу принимают? — спросил однажды Сашка товарищей.
Глаза ребят загорелись:
— Не знаем. Расскажи.
И Сашка поведал обо всем, что слышал от отца. И о комиссии рассказал, и о вертящемся стуле, на котором очень трудно удержаться. А в заключение, увлекшись, добавил от себя:
— А после вертящегося стула в темную комнату тебя поведут. Там хоть глаз выколи — ничего не видно, а идти нужно. Только шагнешь — бух! Пола нет, и ты летишь. Если на ноги упадешь — летчиком будешь, а если лбом стукнешься — не годен…
— А я не боюсь падать! — сказал мальчик, подстриженный под машинку, и глаза его заблестели как угольки. — Я летом в погреб свалился — и ничего!