— Знаю! — отрезала Лиза. — Их судить будут.
— Толку-то теперь? Ну, штрафу припаяют. У них денег — черт на полати не закинет. Вторую зиму мясо по лесопунктам продают. Живодеры и живодеры! Дома он, нет?
— Нету, — ответила Лиза. — Открыто все, а никого.
— А был дома. У-у, не попадайся лучше! Сенька здесь ночевал. «Никуда, говорит, они теперь не денутся». В область обещался ехать.
— Вот они, — доложил Володька, бойко выглядывая из окна на треск подлетевшего мотоцикла. — Снова вместе. Нет, страж порядка у вас молодец. Дело знает туго… Лиз, ты куда? — удивленно окликнул он вскочившую жену. — Лиз, может, мне с тобой?
— Ох, не ходила бы, — запричитала Константиновна. — Ох, зря…
На дороге Лиза увидела мотоцикл с коляской и отца с милиционером. Не здороваясь с ней, милиционер официально выставил подбородок и тронул мотоцикл. Лизе показалось, что он объехал ее брезгливо, как соучастницу преступления.
Она осталась наедине с отцом.
— Что это значит? — приступила Лиза, когда утихло стрекотание мотоцикла. — Как ты мог?
Отец, однако, веско осадил ее:
— Мы что, здесь орать будем или в избу пойдем?
Держал он себя хозяином положения.
— Ты вот что… — стал втолковывать он дома. — Кто его резал, тот пусть и отвечает. Понятно? А я тут ни при чем. Я его и пальцем не касался. И я это кому хочешь докажу. Пусть хоть год меня на мотоциклах таскают. Хоть год!
— Положим, пальцем-то касался, — не уступала Лиза. — Он же тебя узнал, к тебе вышел!
— Вышел… А я его звал? Я-то тут при чем? Он глупая скотина, а я отвечай? Придумали порядки!.. Сам виноват. И пошел он к черту. Его все равно кто-нибудь зарезал бы, дурака.
Наблюдая, как он сердится, но избегает смотреть ей в глаза, Лиза думала о том, что за весь вчерашний день, за все время поездки ее ни разу не назвали дочерью отца, а называли лишь племянницей Устина. Покойный целиком заслонил собой живого. И если раньше Лиза еще сомневалась, мучит отца все возрастающая память об Устине или не мучит, то теперь ей стало ясно — мучит. И постоянно мучит. Как ни старался он держаться, а казненный Устин, которого он сам со своего крылечка отпустил на верную гибель, все время тревожит его израненную совесть. Сам, сам навлек на себя эту пожизненную кару! Винить некого…
— Вот, вот, давай! — обиженно подхватил отец. — Мало тут было прокуроров, теперь еще ты явилась! Выучил на свою голову… Были тут уже судьи, понятно? А ты мне не судья!
«Не судья, — подумала Лиза и вспомнила Викентия. — И не прокурор. Действительно, как за это судить? Пришел человек, постучал — не открыли».
— Скажи… — спросила она, — неужели ты не подумал, что он может попасть в засаду? Ведь ясно и ребенку!
Кажется, как раз этого-то вопроса он и не терпел, не мог терпеть!
— Да ты чего в меня вцепилась, как не знаю кто? Ты почему это слушаешь всех? Ты мне сюда, сюда вот загляни! — Он постучал себя по груди. — Или ты думаешь, что мне самому легко все это? Да я, если хочешь знать, спать не могу. Не могу — не вру! Руки наложить хотел — не вру! К старухе ходил, чтобы заговорила, — нет, все равно снится и снится. Ну? Это, думаешь, легко? Это жизнь — мучиться так за одну какую-то минуту?
Лиза, слушая, сидела с опущенной головой.
— А он тоже! Чего он ко мне-то приперся? Я ему кто: сват, брат? У них там шуры-муры всякие, любованье, а я их покрывай? Они, значит, того… свое удовольствие справляют, а я за них потом ответ держи? Ловко! На осине-то кому висеть охота? Я это и тогда, на следствии, сказал. И пусть меня в эти дела не тянут, не мешают… Да если хочешь знать, я по ночам вообще никому не открываю. По мне, хоть кто приезжай!
Зря, зря весь этот разговор. Все зря. Уходить надо было, подниматься и уходить. Лиза обвела взглядом побеленную печь, выглаженные шторки на окнах, половичок, постланный от порога наискосок, — весь неприхотливый, но старательно созданный уют, который она пыталась соблюдать в родительском доме. Напрасно, выходит…
Ее раздумье отец понял по-своему.
— Не хотел я тебе говорить, а скажу теперь, — заявил он, выкладывая свой главный, тщательно приберегаемый козырь. — Это же она, сволочь, она, кикимора страшная, втолочила в землю мать! Она! Вот знай теперь, знай!.. Да как же я на нее после этого смотреть могу? Как? И на всех на них… Мало они мне крови попортили, так еще и ее… Да я их духу не переношу! Духу! А ты еще… — Он задохнулся и со сжатыми кулаками заходил по кухне. Глаза его блестели, однако на этот раз он не стыдился перед дочерью своих скупых, бессильных слез, навернувшихся от какой-то большой, всю жизнь терзающей его обиды. Был ли он искренним в своих слезах, в своих обидах? Лиза не сомневалась в этом — все так и было. Но что она могла сказать ему, чем утешить? А ведь он искал утешения, искал единомышленника. Таскать свою тяжесть в одиночку ему было уже невмоготу. Его нейтралитет повис на нем такою же пожизненной виной, как дезертирство.