Спокойное достоинство Агафьи Константиновны заставило Володьку устыдиться. Ему стало совестно за свои насмешливые домогательства. Забираясь под одеяло, он пробормотал:
— Что ж, резон, пожалуй, есть. Хотя о терминологии, конечно, можно спорить и спорить.
— Попроще, доктор, — вполголоса, чтобы не слышала Агафья Константиновна, сказала ему Лиза.
— Куда же проще-то!
— Тогда помолчи. Юморист нашелся!
— Ругаетесь, никак? — насторожилась Константиновна и пригрозила им обоим: — Глядите у меня! Скандалы эти — ну их лучше к дьяволу. Кому они нужны?
— Это мы так, — успокоила ее Лиза. — Просто доктор переучился малость.
— Демагог!.. — фыркнул Володька и забил ногами, подворачивая под себя одеяло.
— А ты?
Прибирая на ночь волосы и повязывая платочек, Константиновна рассуждала:
— В бога сейчас по привычке больше верят. Да и кто верит-то? Старики да старухи. И то не все. А вера настоящая должна быть. Нам отец Феофан проповедь говорил, и я запомнила еще с того времени. Осадили вроде враги один большой и важный город и стали домогаться, голодом его морить. Народу померло там видимо-невидимо. И вот в землю полегли все, а не покорились.
— Это когда же было, бабушка? — спросил Володька. — С татарами?
— Зачем с татарами? Я поняла — с Гитлером.
— Ленинград, — вполголоса подсказала Лиза.
— А ведь точно! — согласился Володька, удивляясь своей недогадливости. — Пискаревское кладбище!
— Вот что настоящая-то вера делает! — сказала Константиновна. — А ведь все живые были, каждый живой, — охота ли им было помирать? А померли, не покорились. Вот это вера!
— Я гляжу, — заметил Володька, — этот ваш служитель культа дело свое лихо вел. За такие проповеди и башку недолго было потерять.
— Едва не потерял, — сказала Лиза. — В гестапо сидел. Выручили в последнюю минуту.
— Вон даже как!..
Неожиданно стекло в окне взорвалось, посыпалось и зазвенело. По половицам горницы бешено запрыгал, ударяясь в стены, каменный увесистый голыш. Агафья Константиновна отшатнулась и подняла руку ко лбу, собираясь перекреститься, вскочил и стал озираться Володька, в майке, в трусиках…
Разбитое окно зияло чернотой, игольчатым провалом в страшную ночную пустоту.
— Шалава! Подстилка немецкая!.. — донесся с улицы истошный пьяный крик.
— Господи Исусе! — Агафья Константиновна перекрестилась. — Лизавета, это твой атаманствует. Окошки-то мы, дуры, не закрыли!
Володька, путаясь, стал натягивать спортивные брюки.
— Не смей! — сказала Лиза, поднимаясь и доставая со стула халатик.
— Так что теперь с ним — чикаться? — крикнул Володька, показывая на разбитое окно.
— Сиди. Я сама.
— Попомнишь ты меня! — по-прежнему неслось снаружи. — Кровью умоешься!
— Доченька, не ходи! Ох, не пущу… не надо! — заплакала Агафья Константиновна и, обняв Лизу, посадила к себе на кровать. — Что ты ему, дураку пьяному, скажешь? Он сейчас ничего и понимать не станет. Пульнет еще камнищем, да по голове.
Володька догадался щелкнуть выключателем, и в наступившей темноте стала видна дорога, улица за палисадником, и там, нагнувшись, шаря по земле руками, маячила фигура — искала камень.
— Опять! — сказал Володька. — Нет, я все же выйду.
Издалека вдоль улицы ударил вдруг качающийся долгий свет. Стали видны бугры и выбоины, наезженные колеи сухой дороги. Пьяный разогнулся, из-под руки стал вглядываться в того, кто едет, — узнал и, выронив подобранный булыжник, бросился бежать. По дороге мимо дома промчался, прыгая на кочках, ревущий мотоцикл с застегнутой коляской.
Пробоина в окне мерцала ножевыми острыми осколками. Лиза, приглядевшись в темноте, увидела, что Константиновна неслышно плачет.
— Бабушка… Хотите, мы сейчас к милиционеру сбегаем? Это я во всем виновата. Из-за меня…
Старуха переложила в изголовье подушку и улеглась, отворотилась к стенке.
— Спите, — посоветовала она. — Не глядите на меня.
С озабоченным лицом Володька подошел и, отвернув одеяло, сел на краешек ее постели.
— Чего тебе? — с усилием обернулась Константиновна.
Не отвечая, он профессиональным жестом взял ее руку и опустил глаза на свой секундомер.
— О господи! — нашла силы пошутить Агафья Константиновна. — Как же теперь умрешь — и врач свой.
— Бабушка, помолчите, — строго сказал Володька, не отрываясь от часов. — Вы мне мешаете.
Потом он бережно положил ее руку и с минуту сидел, что-то соображая.
— Ну что? — спросила Константиновна.