И все же нет — ей непривычно, невыносимо было видеть это спокойное, навек уснувшее лицо с истонченными висками, неловко сложенные, изработанные до предела руки, бугор от ступней ног под чистой белой простыней с неразглаженными сгибами и неживую белизну обрядовой, набитой стружками подушки, подложенной неловко, высоко, отчего покойная уперлась подбородком в грудь…
Старухи во дворе стояли тесной кучкой, слушая кого-то, кивали дружно головами. Сойдя с крыльца, Лиза приблизилась и увидела горбатенькую, шуструю, как девочка, старушку, не здешнюю — это видно было по ее наряду, по пыли на ногах. Возле нее, прямо вытянув ноги, сидела на земле девочка с пухлым невыразительным лицом и мерно, не переставая, жевала сдобный крендель. Прямые волосы девочки плоско падали на плечи, иногда она выглядывала из-под них, и этот взгляд убогого, обиженного существа заставлял старух вздыхать, креститься и доставать копейки, завязанные в уголки искомканных в руках платочков. Лизу заметили и обернулись.
— Отец Феофан здесь? — спросила она, назвав старого учителя его партизанским именем.
Ей вразнобой, но сразу ответило несколько голосов:
— Приехал. С Викентием домовину обряжают.
И все послушали, как в сарае коротко взвизгивает рубанок.
Горбатенькая заботливо стряхнула крошки с платьица своей жующей спутницы и уставилась на Лизу глазами смышленого лукавого ребенка.
— А бабушка Мавра? — спросила Лиза. — Сказали ей?
— Знает… Все знают.
— Приехала?
— Идет. Скоро голос должна подать. Ждем вот.
— У ней свое настроение: пешком идти, — влезла в разговор горбатенькая старушка. — А иначе нельзя, моя масленая, ничего у ней не выйдет — не получится. Она не столько идет, сколько придумывает — сочиняет…
День проходил томительно; Лиза скоро различила, что праздных было мало, почти все вокруг заняты какими-то делами, куда-то спешили, и только для нее не находилось места в этих приготовлениях к последнему, что ожидалось. Опять пылил колхозный юркий «козлик», шофер таскал и ставил в сени ящики с бутылками. Прогарцевал было по улице Виталий Алексеевич, в подпитии, веселый и небрежный, но разглядел милиционера, стоявшего со стариками у ворот, и попытался незаметно завернуть во двор к Василию Петровичу, однако распаленный скачкой жеребец вдруг так заекал селезенкой, что на этот звук невольно обернулись все, а Сенька-милиционер сощурился на всадника так едко, словно целился… Появился наконец Рогожников, увидел Лизу, покивал с убитым видом: «Да, да…» — и опять надолго скрылся. Приехал расстроенный Володька. Ему Лиза обрадовалась, но оказалось, что на каком-то лесопункте трудно рожает женщина — он вырвался на час, не больше.
— Ладно, — покорилась Лиза и пошла проводить его за ворота. — Отвезу обед и приеду.
За воротами в глаза ей неожиданно бросилась новенькая крышка гроба, поставленная к изгороди, и Лиза испугалась ее откровенного страшного назначения. Володька подхватил Лизу под руку, заглянул в глаза. Нет, он не оставил бы ее одну, кабы не крайняя необходимость!
— Может, я как-нибудь к утру вырвусь, — пообещал он.
Уехал он уже в потемках, когда стал подходить освободившийся народ. Прошла и не признала Лизу наряженная Надька, утихомирился и не командовал больше мужчина в кителе и шляпе.
Двор к ночи стал совсем уже проходным, как будто каждый знал, что тот, кто лежит под холстинкой, все видит и запоминает и очень огорчится, если недосчитается кого-нибудь из них в последний вечер в своем доме.
Ночь наконец дала покой деревне, кругом все стихло и заснуло, и только в двух домах ярко светились окна. Рогожников с Викентием решили спать в телеге, на траве, — не столько спать, сколько передохнуть перед рассветом ожидаемого дня. Они сходили за водой к колодцу и напоили лошадь, и, пока бренчали у колодца и сплескивали воду, Лиза разглядела, как жеребец, привязанный к отцовскому крылечку, завистливо затанцевал, звякая удилами. Там, у отца, не прекращалась пьянка. Было еще светло, когда он, едва не падая через перильца, трепал зарубленного петуха, сорил вокруг крылечка перьями. Теперь там, надо полагать, не продохнуть от дыма и угара — хоть коромысло вешай…
Под навесом, где легли Рогожников с Викентием, негромко говорили. Не зная, чем занять себя, Лиза проверила в сенях, надежно ли составлены ящики, прошла на кухню и вдруг испуганно остановилась: в соседнем доме раздался громкий шум. Она скорыми неслышными шагами метнулась через сени на крылечко. Обильная роса уже обдала землю, в захолодавшем неподвижном воздухе замирали над деревней последние распевы поздних петухов. Лиза увидела мелькание фигур в окне родительского дома, расслышала напористые, взбалмошные крики.