— Сейчас драться станут, — негромко, но отчетливо сказал кто-то так близко, что Лиза вздрогнула.
Рядом с ней стояла горбатенькая старушка.
— Мают же их демоны! — со сладким затяжным зевком промолвила она и, замолчав, по-куриному втянула в плечи голову.
Но вот раздалось громкое хлопанье дверей, хмельной топот сапог, послышался треск отброшенной пинком калитки, и, как венец скандала, взорвался пулеметный стук бешеных копыт.
И над деревней, словно успокоенная родниковая вода, установилась самая темная пора, глубокая летаргия ночи.
Напротив, за плетнем, так и остался непотушенным свет, и на него, как на приятное для глаза в темноте пятно, глядела и глядела Лиза. В бессонном терпеливом ожидании рассвета она сидела, обхватив колени, и, чтобы меньше донимал озноб, увлеченно представляла, как в этот час по всей округе уже наверняка проснулись раньше времени соратники, товарки и знакомые покойной, чтобы успеть, не опоздать. Ей виделась строптивая старуха плакальщица, шагающая по ночной сырой дороге. Какой древней, неизбывной болью зазвенит ее запевный горький вопль, едва она войдет в деревню и увидит поставленную за ворота крышку домовины! И как зашевелятся, встрепенутся все, кто дожидался во дворе, и станут строиться для встречи…
— Идет ведь! — ворвался в мысли задремавшей Лизы близкий голос горбатой старушки.
Лиза проснулась и тотчас сморщилась от резкой боли во всем согнутом озябшем теле: как холодно! Старушка, приподнявшись, караулила кого-то, кто с треском лез через плетень.
Сначала Лиза не узнала ничего вокруг. Мучительно было разгибаться спросонья. Но вот она узнала толстую и, как казалось ей, хранящую всю ночь тепло поветь сарая, увидела в студеном посветлевшем небе перст колхозного журавля, а главное — сумела разглядеть, кто с таким треском перевалился через плетень с соседнего двора.
— Ну… зачем ты? — шепотом спросила Лиза и стала на его пути. Ей не хотелось, чтобы их услышали спавшие в телеге под поветью.
Выбравшись из огорода, отец убрал с ноги оборванную огуречную плеть и, разгибаясь, сильно покачнулся — он был угарно пьян.
— Ты… это самое, — забормотал он тоже шепотом. — Ты брось! Не имеешь права.
— Уйди! — потребовала Лиза и увидела, как в ожидании скандала шмыгнула от них горбатенькая старушка.
Отец сердито двинулся и обдал Лизу тяжелым перегаром.
— Ты что? А если я… А может, я прощения просить пришел! Прощения!.. Ну?.. Пусти, я говорю!
Тогда, не в силах больше сдерживать себя, Лиза обеими руками с размаху ткнула его в грудь и, загородив собою амбразуру двери, разбудила двор истошным, страстным криком ненависти и боли:
— Уйди-и!..
ЭКЗАМЕН
Рабочий день в редакции начинался в девять часов. Андрей приходил в восемь.
Уборщица заканчивала мыть полы. Андрей прошел мимо нее осторожно, на цыпочках, чтобы — упаси бог! — не наследить. Ну конечно, в их комнате опять не убирали! Ругнув про себя упрямую уборщицу, которая никак не соглашалась «кажинный день возить грязь за Нечитайлой», Андрей полез открывать форточку.
Заведующий промышленным отделом Мишка Нечитайло представлял в глазах Андрея настоящий тип газетчика. Он брался за любое задание и выполнял его быстро, не присаживаясь. Он ни минуты не сидел на месте — бегал по редакции, скандалил в машинописном бюро, шумел в секретариате, то и дело скрывался в кабинете редактора. Присев на свой стул, он тотчас припадал к телефону. Работая, Мишка беспрестанно курил, поминутно зажигая спички, чтобы раскурить потухшую изжеванную папиросу. Обгорелые спички и окурки летели куда попало, и нередко случалось, что от неосторожно брошенной спички в углу за столом загорался ворох порванных бумаг, Мишкины черновики. В какой-то степени уборщица права: мусора после Мишки оставалось действительно много.
Андрей открыл форточку и с удовольствием вдохнул свежий утренний воздух. Несмотря на позднюю осень, дни стояли ясные, с морозными утренниками. Вчера Андрей лег поздно, но выспался отлично. Интересно, как себя чувствует Виктор? Однако звонить в школу, где работал Виктор, было еще рано. А Павлу? Павла еще можно было застать дома. Андрей набрал знакомый номер.