Закончив страницу, Андрей перевел дух: бригада Малахова нагрузила вторую вагонетку. Андрей отложил перо и обескураженно потер лоб: что же дальше? Не описывать же до десяти вагонеток! Жаль, очень жаль, что не удалось побывать в бригаде. Даже фамилий горняков не записал. А без этого и диалога не построишь.
Он вылез из-за стола, походил. Был поздний час. В доме тихо: тетя Луша ложилась рано. Она, конечно, догадалась, что Андрей будет работать, на кухне, без всякого сомнения, приготовлен крепко заваренный чай. Но не до чаю сейчас! Андрей, не присаживаясь, перечитал написанное и застонал от злости: ну надо же наворочать такое! «В какие-нибудь несколько минут…» Это, пожалуй, похлеще, чем «борясь за…». Он сгреб и смял исписанные листки. Свежая, чистая страница смотрела на него укоризненно и пугающе.
Может быть, попробовать начать строже, определеннее? Скажем, так: «Включившись в соревнование за достойную встречу праздника шахтеров, больших производственных успехов добился и добивается…» Ой, нет, только не так! «Включившись», «добился и добивается»… Да и вообще все это ни к черту не годится! Еще один смятый лист полетел в угол.
В ярости от собственного бессилия Андрей плюхнулся на постель. Кто это говорит, что написать заметку в газету — пара пустяков? Пускай бы попробовал, узнал бы тогда, что это за легкий труд газетчика!
Но что же делать? А ведь делать надо. Стыдно, перед Семашко стыдно, перед Мишкой, перед Павлом. Перед всеми! Семашко-то старался. Теперь каждый день будет просматривать газету: не появится ли очерк? Как же, появится! «Боже мой, какая я все-таки дубина. Ничего из меня не получится!»
Андрей еще несколько раз принимался писать и каждый раз комкал и выбрасывал страницы: получалось все хуже и хуже. Перед самым рассветом он отчаялся и торопливо, почти не думая, набросал небольшую информацию. Перечитал, поморщился: а, теперь уж все равно! Подписав свою фамилию, он с омерзением посмотрел на руки, словно они только что совершили грязное, постыдное дело.
— Только-то! — удивился Мишка, когда утром в редакции Андрей протянул ему написанную ночью информацию. Однако, взглянув Андрею в лицо, он спохватился и забормотал: — Ага, ладно, ладно. Ты посиди, я сейчас… — И стал читать.
Худой, непричесанный Нечитайло перекидывал во рту из угла в угол потухшую папиросу. Желтое, пергаментное лицо его морщила привычная гримаса. Андрею казалось, что Мишкина гримаса — от чтения его информации. «И правильно. Взял бы еще и выругал, как последнюю тупицу».
— М-да, — промычал Мишка, дочитав до конца. — Что ж, вроде ничего. Дай-ка я только вот тут подправлю малость — и вали на машинку.
Андрей благодарно встрепенулся: «Ты знаешь, Миша…» Ему хотелось поделиться вчерашними восторгами и неудачами, но Мишке было не до него.
— Теперь слушай, — перебил он Андрея. — Информация твоя в самый раз. Сейчас ее отпечатают, ты вычитаешь и сдашь в секретариат. В номер у нас затравка есть. Да я еще вчера кое-что подбросил. А я сейчас смотаюсь на рудник. Семашко начинает штурм, надо делать его статью.
— Об этом самом? — удивился Андрей.
— Да, об этом самом. Дело, как мне кажется, начинается большое. Пусть выступит сам. — Мишка подмигнул. — Так что не расстраивайся. На всякий случай пойдем к Сиротинскому, я ему скажу о твоей информации. Пусть имеет в виду. Пошли вместе.
Мишка раскурил папиросу и, немилосердно дымя, ринулся в секретариат. Андрей направился за ним.
В секретариате был час пик — сдавался номер. Сиротинский, бледный, отечный, с засученными рукавами несвежей рубашки, орудовал над макетами. Он отправлял материалы в набор, прикидывал строкомером размер гранок, гремел пластинками клише. Выпускающий Порфирьич, худой, высокий старик в неизменном кожаном картузе, помогал ему вычитывать телетайпную ленту.
— Чего там? — спрашивал его Сиротинский.
— Забастовка в Англии. Железнодорожники.
— Давай. Сколько строк?
— Немного. — Порфирьич, по-стариковски отнеся кусок ленты подальше от глаз, быстро сосчитал количество строк.
— Давай. — И Сиротинский фигурной стрелкой отвел заметке место в макете, на четвертой полосе.
— А тебе чего? — заметил он топтавшегося у стола Мишку.
— Ударный матерьяльчик, Яков Ильич. — И Мишка ловко подсунул ему информацию Андрея.