— Нет, нет! — Андрей сел напротив.
— А разобраться на руднике было в чем, — говорил Сиротинский, — подойди вы ко всему с точки зрения интересов государства, интересов партии. Это не пустые и громкие слова. В нашем деле они значат много. Почти все.
Андрей молчал.
— Ведь стоило вам заинтересоваться одной только единственной цифрой — суточной добычей. Допустим, цифру вам могли и не назвать. Но процентным отношением к плану вы могли поинтересоваться? Могли. Даже обязаны были, если бы вы смотрели на дело серьезно, а не как мальчишка. И заинтересуйтесь вы этим, перед вами встал бы целый ряд «почему». Почему то, почему это… Я знаю, ответить на все «почему» трудно, но ведь в этом смысл нашей с вами работы. Пусть на это понадобится время, — для интересного дела мы бы держали вас там месяц, полгода, даже год, если хотите. Но зато вы выдали бы полновесный, зубастый, полезнейший материал. А то написали… Эх, вы!
Андрей пытался собрать беспорядочные мысли. Он слушал, как отчитывает его до смерти уставший секретарь, и думал о предупредительном великолепном Семашко. Он помнил, как ему хотелось не опозориться и отблагодарить директора рудоуправления хорошим хвалебным очерком.
— Но, Яков Ильич!.. Ведь полугодовой план они завершили досрочно!
Сиротинский устало потер лоб.
— Знаю я это, все знаю. Знаю, как они его вытянули, этот план. С горным делом я не первый год… Этот полугодовой план они на нервах вытянули. На нервах рабочих. И еще кое на чем… Не надо нам таких достижений. От них и до беды недолго. Теперь вот с рекордом начинают шум. Что-то слишком громко шумит Семашко. Не от добра! Правильно его американцем называют. Не слыхал, как тут у нас на Алтае в старое время Уркварт хозяйничал? Вот поинтересуйся-ка. Кое-что общее найдешь. И вообще занялся бы ты этим всерьез, а? Трудно, я понимаю. Но зато смотри — с первых же шагов тебя сразу на стремнину! Как говорил Гамлет, быть или не быть. Попробуй. Я бы рискнул. Хо-роший экзамен!
— Яков Ильич, а не получится так, что я опять на корзинку работать буду?
— Вот охламон-то, прости меня господи! — рассердился Сиротинский. — Видали классика? Лев Толстой нашелся! На корзинку он работать не хочет. Да на корзинку, если хочешь, и не такие зубры, как ты, работать не стесняются.
Последние слова Сиротинский произнес, когда в секретариат вошла Варвара Ивановна Гнатюк, полная, в просторном темном пиджаке.
— Я вам не помешала?
— Заходите, Варвара Ивановна, заходите, — хмуро пригласил Сиротинский.
— Да я уже, извините, вошла.
— Просто мы тут с молодым человеком по душам…
— Не слишком ли горячо? — примиряюще улыбнулась Варвара Ивановна. Она сочувственно посмотрела на расстроенного Андрея.
Сиротинский молчал.
— Так вы идете, Яков Ильич? — спросила Гнатюк.
— Да, да. Сейчас. — Сиротинский вздохнул и стал подниматься — неловко вытаскивать из-под стола протез.
Андрей вскочил и выбежал из секретариата. Варвара Ивановна проводила его взглядом.
— Резко вы, Яков Ильич, — упрекнула она.
— Ничего, — морщился секретарь, разминая затекшую ногу, — Толковый вроде парень, но вот откуда у них, у нынешних, эта спесь? Сразу гениями родятся. Уж так боятся черновой работы, так боятся!
Они вышли в коридор. Сиротинский открыл дверь комнаты промышленного отдела и сказал убито сидевшему Андрею:
— Увидишь своего, скажи, что завтра в номер ни строки. Целый день сегодня проболтался! Ох и сниму же я с него стружку!
Закрыв дверь, он тяжело похромал по коридору.
— Варвара Ивановна! — позвал он.
Потом хлопнула дверь, и в редакции установилась непривычная тишина. Не слышно даже машинки.
«Семашко, Семашко…» Андрей достал пухлый, исписанный на руднике блокнот. Неужели его на самом деле обманули, одурачили, обвели вокруг пальца? Что ж, если так, то ему будет хороший урок. Андрей полистал блокнот. Выбросить? Нет, пусть останется. Как память.
Прибежал Порфирьич.
— Уходишь? Подверстку надо. Под передовую.
— Сколько?
— Строк пятнадцать.
Андрей поморщился.
— Порфирьич, ну что тебе стоит? Разбей на шпоны.
— Андрэ, рад бы, но сам знаешь, что шеф не любит.
— Ничего. Один раз обойдется. У меня сейчас ничего нет. Полосу задержим.
— Ладно, — согласился Порфирьич. — Дай тогда закурить.
Андрей невольно рассмеялся: Порфирьич был вечный «стрелок».
— Ведь знаешь же, что не курю.