— Смотри, ты пишешь, что к Малахову согнали почти весь порожняк, что его бригаду непомерно раздули, что остальные бригады вынуждены простаивать. Так проиллюстрируй же это! Дай сценку в бригаде, которая простаивает. Я уверен, что рабочие там так честят начальство, что этому Семашко только икается.
— Точно. — Андрей невольно улыбнулся, вспомнив, что ему довелось услыхать на руднике.
— Вот видишь! Назови также хотя бы количество тех людей, которые сейчас работают на бригаду Малахова, но потом не будут названы. Так сказать, мертвые души. Я понимаю, для этого тебе придется побывать в бригаде Малахова, а тебе не хочется даже встречаться с ним. Я понимаю. Но надо. Надо, Андрей. Ты бы, кстати, взял карандашик и кое-что записал. Потом это тебе может пригодиться.
Андрей вспомнил, что, в самом деле, видеть Малахова, с которым он познакомился еще в первый приход, в кабинете директора рудоуправления, ему было как-то неловко, неуютно: будто он в чем-то виноват перед бригадиром. Однажды Малахов появился в раскомандировочной у Михеева, поговорил насчет порожняка и быстро ушел. Журналиста в спецовке он, скорее всего, не узнал, да и не приглядывался, и Андрей был этому только рад.
— Спасибо, Яков Ильич. Вы не думайте, я ничего. Какая тут обида? Я сам как-то чувствовал…
— Ну вот и хорошо. Вот и молодец! Бумага у тебя есть? На, держи. Значит, пойдем дальше. Смотри, у тебя здесь вольно или невольно, но основная тяжесть удара падает на Малахова и, как ни странно, на этого… на начальника участка. Позволь, дорогой, они что, сами все это затеяли? Называй настоящих виновников! Ты же толкался на руднике не день и не два. Я представляю, сколько там позаписывал! Так почему же ты утонул в фактах? Высунь башку, отдышись, раскинь мозгами трезво.
Андрей, соглашаясь со всем, что говорил ему Сиротинский, быстро записывал.
— И вот теперь мы подходим к главному, дружок. Ты, конечно, копнул там, но неглубоко копнул. Очень неглубоко. Это я тебе как на духу говорю. Куда, спрашивается, смотрит партийная организация рудоуправления? Ты разве не подумал об этом? А профсоюзная? А комсомольцы? Комсомольцы-то чего не поднимут шум?
Андрей бросил писать и с сомнением поднял голову:
— Яков Ильич, это же…
— Это большой труд, Андрей, — Сиротинский покивал бритой головой. Чуть припухшие усталые глаза его смотрели ясно и строго.
— Боюсь, что это мне не под силу, Яков Ильич, — признался Андрей.
— Под силу. Только не отчаивайся. Не отчаивайся и не торопись. Ты хотел взять Семашко голыми руками. Пришел, увидел, победил. Нет, Андрей, это враг умный. Очень умный.
— Враг? — переспросил Андрей.
— А ты думал кто? Конечно. Кстати, ты очень хорошо пишешь об этом в статье. Но учти еще вот что. Семашко не одинок. Он не может быть одиноким. Он, как раковая опухоль, начинает давать метастазы. Иными словами, у него рано или поздно находятся помощники. Одни из них, этих помощников, такие же прохвосты, которые прекрасно отдают себе во всем отчет и все-таки идут на преступление. А вот другие поступают по вере. Поскольку Семашко умен, он заставляет поверить в себя, в правильность своих поступков. Вернее сказать, лозунгов. Ведь лозунги-то у него в общем правильные. И находятся люди, которые верят в Семашко и слепо идут за ним. И вот тут, Андрей, нужно быть осторожным. Нельзя всех валить в одну кучу. И вообще заруби себе на носу, заруби это крепко, на всю жизнь: семь раз отмерь, один раз отрежь. Золотое наше правило. Печатное слово — тяжелое, им и убить недолго. В руках у нас огромной силы оружие, и твоя ошибка может стоить многого. Может быть, даже и человеческой жизни. Всякое бывает.
Сиротинский ласково посмотрел на молодого сотрудника.
— Ну, чего повесил голову? Расстроился?
— Да как вам сказать, Яков Ильич. Не то слово — расстроился…
— Работы испугался?
— Нет, не это!
— Так что же? Говори.
— Понимаете… Вот вы говорили о людях, которые всем сердцем верят в Семашко. Вернее, его лозунгам. Но значит, они верят во что-то большее, чем Семашко?
— Ну, ну, — подталкивал Сиротинский.
— Так не получится ли, что мы убьем в них эту веру? А?
Сиротинский рассмеялся:
— Ты сейчас рассуждаешь, как утешитель Лука. А если говорить серьезно, то разве обман когда-нибудь скроешь? Рано или поздно, а он все равно выплывает. Значит, наш долг — открыть людям глаза на обман. Прямо, честно. Потому что это в интересах будущего, в наших же общих интересах. Понимаешь? И читатели тебе только спасибо скажут. Вот, скажут, дал Чернявин! А, не думалось об этом? — улыбнулся секретарь.