— Да ну вас! — засмущался Андрей. — Скажете тоже.
— Ничего, все мы были молоды. Мне, брат, тоже мерещилось, что читатели по утрам будут искать в газете только мою фамилию. Страшного в этом нет. Скорее наоборот. Если человек взялся за перо с чистым сердцем, он не может писать без того, чтобы не знать, как к его работе относятся читатели. Он не сможет без этого жить, потому что его работа представляется ему смыслом всей его жизни. Только циник может относиться к этому чисто потребительски. Изломанный человек, у которого цинизм прикрывает душевную пустоту.
Андрей вспомнил о своем разговоре с Пискуном, когда предлагал серию критических заметок на городские темы, подумал — сказать или нет? — и промолчал.
— Статью мне забрать? — спросил он.
— Да, конечно. — Сиротинский протянул ему исписанные листки. — Возьми и поработай по-настоящему. Я считаю, что тебе страшно повезло. Ты здорово начинаешь. Это же великолепный экзамен.
Польщенный Андрей поднялся.
— Яков Ильич, а все же дело может так повернуться. Скажут: против чего же вы выступаете? И в какое время? Ведь рекорд задуман как показ трудового энтузиазма наших горняков.
— Ну, дорогой, на всех дураков богу не намолишься! Правильно, мне приходилось, а иногда и сейчас приходится выслушивать такие обвинения. Но важны же твои убеждения, твоя вера! Скажи, тебе не приходилось видеть человека с заштопанными, скажем, локтями, носками, в починенной рубашке? И что же? Правильно, все нормально. Так уж складывается у человека. Но ведь найдутся и такие, кто покосится, а то и хихикнет, пальцем ткнет. Так вот и в нашей работе. Я, например, ясно отдаю себе отчет, что на костюме Советской власти есть еще довольно заметные заплаты. Но не надо забывать, что заплаты эти на местах штыковых ран и пулевых пробоин, пороховых ожогов. Перед этими заплатами надо шапку снимать! Но в то же время на этом костюме есть, бывают еще такие, знаешь ли, пятнышки, которые прямо-таки необходимо вывести. Их не должно быть, понимаешь? И если костюм с заплатами нам еще порой не по средствам сменить на новый — у нас есть заботы, есть расходы поважнее, — то уж пятнышки мы просто обязаны вывести, как аккуратные, чистоплотные люди. И я не хихикаю над заплатами, как это порой еще делают некоторые. Но я указывал и буду указывать на досадные пятна, как указал бы на них другу, хорошему знакомому, а то и просто прохожему. Ты не согласен с этим?
— Что вы! — воскликнул Андрей.
— А раз так, то иди и работай. Работай и ничего не бойся.
— Да я не боюсь, Яков Ильич!
— Иди, я тебе сказал. Иди. Работнички, черт бы вас побрал! Что сегодня сдал ваш отдел? Крохи. А что мне завтра в номер ставить?
— На машинке есть материалы, Яков Ильич. Мы же не виноваты!
— Ладно, разговорился. Все вы не виноваты. Ступай! Мне тут еще надо посидеть, кое-что подготовить. А там, глядишь, и полосы на читку понесут.
— До свиданья Яков Ильич. Спасибо.
— Иди, иди. Будь здоров… Да, вот что! Если опять придется торчать на руднике — звони. Звони почаще. Стесняться тут нечего. Договорились?.. Ну, двигай!
Обшарив карманы, Андрей подсчитал остатки зарплаты, отложил на автобус и прикинул: обед получался скудный — или первое и котлеты, или те же котлеты и компот. Лучше взять борщ и котлеты, без компота можно обойтись. Андрей вошел в знакомую рудничную столовую и стал проталкиваться к кассе. Он угадал в обеденный перерыв. Народу в столовой было много — служащие рудоуправления и рабочие подсобных цехов. Андрей удивился, увидев, сколько у него здесь знакомых. Журналиста узнали и, как гостя, пропустили к стойке без очереди. С двумя дымящимися тарелками на подносе он стал выбираться к свободным столикам.
— Здравствуйте, — окликнул его чей-то голос. Андрей на мгновение оторвал от тарелок напряженный взгляд.
— О! — Он узнал Иванцова. — Здравствуйте! — Бережно опустил поднос на столик. — Тоже обедать?
— Наше время, — улыбнулся Иванцов.
— Приходите сюда. Я придержу для вас место.
— Спасибо. А вы, я вижу, у нас устроились основательно.
— Да, знаете ли. Но сегодня немного не рассчитал и попал в неудачный час.
— Одну минутку, — сказал Иванцов, высмотрев кого-то в очереди. — Я сейчас.
Вернулся он очень быстро. Поставил поднос и стал переставлять на столик полные тарелки. Поискал, куда бы девать пустой поднос, и прислонил его к ножке стола.
— Ну, как ваши дела? — поинтересовался он, усаживаясь и разламывая толстый ломоть хлеба.