Еще издали он увидел, как из редакции в типографию пронесся корректор с развевающимся оттиском полосы. Так и есть — что-то произошло. Андрей взбежал наверх и сразу же услыхал громкие голоса в секретариате. Дверь была распахнута, и злой голос Сиротинского слышен был чуть ли не на площадке.
— Это же дураку ясно, что все подстроено! — гремел Сиротинский. — Если уж он хотел снять, то почему не снял до отлива полосы?.. Нет, дождался, пока принесут на подпись в свет.
В секретариате сидели Сиротинский и усталый Порфирьич. Выпускающий еще не уходил домой. Увидев влетевшего Андрея, Сиротинский умолк.
— Яков Ильич… — только и мог произнести Андрей.
— Ну… Ты это самое… — сурово сказал ему секретарь. — Ты… не того. Твое тут дело десятое.
Андрей брякнулся на стул. Сиротинский сочувственно покряхтел.
— Эхма… Ну ладно, ладно, чего ты… Что там, Порфирьич, дальше-то?
Выпускающий, покосившись на Андрея, продолжал рассказывать. По его словам, подписывать сегодняшний номер в свет должен был Пискун. Когда ему принесли материал на подпись, он тут же позвонил редактору, поднял его с постели и заявил, что подписывать номер не будет, пока не снимут статью «За спиной ведущих», что он сейчас же станет звонить секретарю горкома. Редактор испугался.
— Слюн-тяй! — процедил Сиротинский.
Пискун сам пришел в редакцию. Он долго рылся в папках, подыскивая, что поставить взамен статьи Андрея, — на глаза ему попалась знаменитая чекашкинская «Как хранить картофель в зимних условиях». Она как раз подошла по размеру, ее и послали в набор.
— Анекдот! — Сиротинский ругнулся. — Так сказать, смелее критикуйте отдельные недостатки. Когда теперь все будет готово?
Порфирьич задумался.
— Считайте сами, Яков Ильич. Линотипистки и стереотиперы уже домой ушли. За ними рассыльная побежала. Хорошо, хоть корректоров успели задержать. Считайте: пока наберут, прочитают, выправят…
— Устроил он нам, ничего не скажешь!
В это время из типографии позвонил метранпаж: что делать, только что отключили свет!
— Как отключили? — взвился Сиротинский. — Хотя да, среда же сегодня!
Он бросил трубку. Номер был сорван окончательно.
Среда в редакциях городских газет вроде второго воскресенья в неделе. В среду газета не верстается, и в этот день в редакции обычно решаются все накопившиеся дела: проводятся летучки, производственные совещания. Профсоюзное или партийное собрание бывает в редакции только в среду.
В этот день редакционная жизнь сбивается с привычного лихорадочного ритма. На работу можно явиться с опозданием — этого постараются не заметить. Материал в секретариат нередко сдают под вечер, — в худшем случае попеняют: не могли, мол, пораньше? В среду в редакции удивительное затишье: не слышно окриков секретаря, машинки уже не стрекочут наперегонки и нет никакой беготни, потому что Нечитайло заливается куда-нибудь на целый день, а Порфирьич может не являться совсем, а если и придет, то празднично одетый, чисто выбритый — для него среда настоящий праздник, желанная отдушина в чуть ли не круглосуточной маете в остальные рабочие дни. В этот день Порфирьич, если забредет в редакцию, обосновывается в секретариате, и начинаются воспоминания из газетной жизни — казусы с секретарями, ошибки в газетах, похождения в командировках и многое другое, за что среду Андрей считал лучшим днем недели.
Однако в эту среду все пошло иначе с самого утра. Правда, и сегодня ни разу не раздался зычный голос секретаря, и сегодня машинки стрекотали без должного усердия, но какое-то ожидание чувствовалось во всем. Ионина и Пискуна с самого утра вызвали в горком, а ближе к обеденному перерыву вдруг раскричался на учетчицу писем тишайший Чекашкин, чего с ним никогда не бывало.
После того как позвонил метранпаж и сказал, что отключили свет, Порфирьич заявил, что теперь поправить положение немыслимо. Если даже редакция добьется, чтобы свет все-таки дали, то за это время остынут линотипы. Сиротинский подождал, не придут ли из горкома Ионин или хотя бы Пискун, и сам поехал в энергоуправление.
— А ты лучше всего мотай-ка из редакции, — посоветовал он Андрею, — Как куда? Иди куда хочешь. Потом придешь.
Сиротинский уехал, отправился соснуть на часок Порфирьич. Редакция опустела. Андрей посидел у себя в отделе, потом решил, что Сиротинский прав: в самом деле, чего здесь изводиться?
Из комнаты, где помещались отделы культуры и писем, вышла заплаканная учетчица. «Вот у человека тоже беда», — подумал Андрей. Через открытую дверь он увидел Варвару Ивановну Гнатюк. Развернув на столе газетный сверток, она обедала.