Как всякий человек, привыкший к строгому служебному порядку, Пискун находил в газетной работе массу неполадок, нелепых несоответствий. Его, например, возмущало, почему макет первой полосы должен составляться обязательно в день верстки. Объяснение Сиротинского, что делается это из-за свежей, именно сегодняшней информации, его не удовлетворяло. А что случится, если информация задержится на день? Событие-то произошло? Произошло. Написано о нем? Написано. Так не все ли равно, когда о нем узнает читатель? Зато не было бы этой обычно начинающейся с самого утра редакционной лихорадки, не было бы срывов графика выпуска газеты, не было бы ежедневных стычек с типографией, жалующейся на задержку материалов.
Пискуну была непонятна газетная одержимость Сиротинского, подолгу ломающего голову над тем, как подать материал — с клише или без него, с заголовком клишированным или ручного набора, разверстать его на три колонки или же на четыре. Нередко это приводило к перебору материала, к переверстке полосы, и все только потому, что Сиротинский вдруг решал, что репортаж Нечитайло лучше дать полужирным петитом, а значит, не на три квадрата, как было уже набрано, а на два с половиной. Типография ругается, верстка стоит, в редакции дым коромыслом.
Нет, будь его власть, он сделал бы газету образцовой — без разных там финтифлюшек, без разрисованных полос и броских заголовков, без убойных материалов. Газета должна быть солидной — ровной, спокойной, убеждающей. Настоящий рупор горкома.
Дело со статьей «За спиной ведущих», изъятой им из номера, оборачивалось не так, как он рассчитывал. Задерживая номер, он представлял себе, что решено все будет в несколько минут. Редактору влепят за близорукость и отсутствие политического чутья, Сиротинскому, ко всему прочему, еще вменят развращающее влияние на молодых сотрудников. При этом Пискуну представлялась блестящая возможность подняться над всеми. «А где же был коллектив, куда коллектив смотрел?» — спросил бы он при окончательном обсуждении. Но в горкоме все повернулось вдруг иначе. Вернее, никак пока не повернулось. Его не осудили за задержку номера, но и не встали на защиту. Вопрос, как принято говорить, оставался открытым. Вот это и обескураживало. В обкоме теперь Крутов, — зачем вдруг вызов Сиротинского с Иониным? Как там на все посмотрят? Ах, знать бы, догадаться — и не сидеть, не ждать сейчас, а что-то сделать, что-то предпринять! Но что именно? Наказать покамест автора статьи? Рухнуть на него всей мощью? Мало. Мелко. А что еще? И Пискун запаниковал. Только этим можно было объяснить, что он так сорвался в разговоре с Андреем. В спокойном состоянии он не позволил бы себе такого.
— Все мудрствуете, молодой человек, — как бы давясь от обиды и нетерпения, заговорил он, едва Андрей вошел в кабинет. — Широкие горизонты, колоссальные замыслы… Рупор общественности, совесть эпохи… Потрясатели основ, черт бы вас всех побрал! А вы подумали своей головой, что вы делаете? Вы отдаете себе отчет, на что вы поднимаете руку? Молокосос, мальчишка! Это же… Вы мне ответите, черт вас возьми, по всей мере ответите! Слышите? Вон отсюда, щенок!
Андрей не помнил, как он очутился в коридоре. Ни одна дверь не приоткрылась, ни один человек не выглянул, хотя крик Пискуна был слышен всей редакции. Плечи сводил противный нервный озноб. В каком-то столбняке Андрей остановился и стал читать только что вывешенный на доске приказ. Посмотреть со стороны — человек стоит и читает. Но Андрей ничего не видел и не понимал. Приказ был о том, что исполняющим обязанности ответственного секретаря назначался Чекашкин. Очень коротенький, в две строчки приказ. Но строчки сливались в глазах Андрея, он ничего не видел. Тишина в редакции словно поддерживала его в этом полубессознательном состоянии. И только когда в соседнем кабинете кто-то уронил крышку от чернильницы, Андрей вздрогнул, вздохнул всей грудью и вдруг в диком исступлении со всего размаха хватил кулаком по белевшему на доске листку приказа.
Дверь Андрею открыла Лина, простоволосая, в домашнем халатике.