Андрей отнял руки от лица, сделал усилие, чтобы привести мысли в порядок.
— Да, вы правы, — сказал он. — Но кто бы мог подумать?
— Я расстроила вас? Поймите меня, Андрей. Другому бы я не сказала. Какое мне дело? Но вы…
— Спасибо, Линочка. Я вам очень благодарен.
— И вот еще что, Андрюша. Прошу вас… мы оба вас просим: как устроитесь на новом месте, напишите нам. Хорошо? Помните, что у вас есть друзья.
Он накинул плащ и пошел проводить ее. Было темно и сыро. Подняв воротник, сунув руки глубоко в карманы, Андрей молча шел рядом с Линой. Хотелось думать о том, что к завтрашнему утру нужно что-то сделать, на что-то решиться, но мыслей не было, была какая-то опустошенность, непонятное состояние полнейшей невменяемости.
— Мне жаль, что я вас так расстроила, — сказала Лина, когда они подошли к остановке и вдалеке, квартала за два, показались яркие огни автобуса.
— Ничего.
Шурша по усыпавшим асфальт листьям, подошел и остановился совсем пустой автобус. Кондукторша смотрела в окно.
— До свиданья! — крикнула Лина, вскакивая в тронувшийся автобус. — И не теряйте времени! Слышите?
Тетя Луша ни о чем не спрашивала. Она молча подавала на стол и, если Андрею случалось заметить ее тревожный, брошенный украдкой взгляд, тотчас принималась суетиться, хлопотать, чтобы жилец, не дай бог, не подумал, что она о чем-то догадывается. «Чудесная старуха, это вчера заметила и Лина». Андрей напился чаю, на минутку зашел в свою комнату и надел плащ.
Было около десяти утра. Час служебного люда уже миновал. Андрей опаздывал в редакцию, но сегодня ему было наплевать.
На мокрых дорожках парка сплошным ковром лежали прибитые ночным дождем листья. Ветер раскачивал голые деревья. Прохожие ежились, прятали лица в воротники.
Осень, первая осень после университета. Год назад Андрей и в мыслях не держал, какой она для него будет, его первая осень самостоятельной жизни. Все годы верилось во что-то светлое, бесконечно радостное. И вот дождался. Неужели в какой-то один из этих последних дней навсегда кончилась его голубая юность? Отшумела, отблистала и закатилась? Видимо, так оно и есть — навсегда.
После вчерашнего разговора с Линой думалось об одном и том же. Теперь уж не приходилось гадать: а что в зеркале, когда в него не смотришься? Дела свершаются своим чередом.
Обком снял Ионина. Пискун дождался счастливого момента. Он долго и терпеливо ждал, этот искушенный в жизни Пискун. Значит, есть какие-то стороны жизни, скрытые от молодых и неопытных. Их знают Пискуны, съевшие собаку за время долголетней работы. Их не знают наивные парнишки, юность которых закончилась всего несколько дней назад. Но они рано или поздно узнают, жизнь все равно заставит их узнать. Так думал Андрей, хмуро шагая ненастным утром в редакцию.
Теперь не стоило особенно ломать голову над тем, какой оборот примут дальнейшие события. Это было ясно и человеку с жизненным опытом Андрея. Случившееся однажды начинает обрастать значимостью и весом. Так тронувшийся камешек рождает лавину. Сначала шумели в редакции, затем дело перекинулось выше. Виновного как бы поднимало и поднимало, и чем круче разворачивались сейчас события, чем больше накалялись страсти, тем больнее будет удар оземь потом, в час расплаты. Наступал тот период, когда событие перерастало человека. Человек растворился в событиях, которые нарастали, одно значительнее другого, о нем вспомнят только тогда, когда дело дойдет до наказания. А пока опытный человек, скажем такой, как Пискун, постарался бы уйти из-под неминуемого удара. Об этом-то как раз и говорила вчера Лина. Она специально приехала предупредить его, потому что события разворачиваются все стремительнее и нужно в какой-то миг успеть их опередить.
Андрей медленно поднялся по редакционной лестнице. Было такое чувство, что он посторонний здесь человек. В редакции царила такая неразбериха, что бедный Порфирьич, налетевший на Андрея в коридоре, совсем потерял голову. Перво-наперво, рассказал ему выпускающий, Пискун завел правило, чтобы макеты номеров обязательно согласовывались с горкомом. «Ну, товарищи, — всплеснула руками Варвара Ивановна Гнатюк, — такого даже я не видела!»
— А потом глянь сюда, — Порфирьич совал Андрею коряво разрисованный макет. — Ну что это? Посадили, называется, секретаря. Заметка на сто пятьдесят строк, а он ей отводит подвал. Чем он думает?