— Можно и ко мне, — сказал Виктор. — У нас просторней.
— Ну, ну! — остановил их Мишка. — Заботы эти!.. А вот в редакции будь завтра действительно пораньше.
— О чем разговор!
На улицу вышли все вместе. Поздняя ненастная ночь шумела в голых сучьях тополей. Андрей зябко сунул руки в карманы и удивился, обнаружив какую-то аккуратно сложенную бумагу. Он вынул ее и, приотстав немного, разглядел. Это было злополучное заявление, которое он едва не оставил секретарше. Мишка и Виктор, задевая друг друга плечами, уходили вперед. Рука Андрея старательно скомкала заявление, спрессовала его в горячий тугой катышек. Он поискал, куда бы его выкинуть, размахнулся и забросил в темноту так, чтобы никто никогда не смог найти, развернуть, прочитать.
Прибавив шагу, Андрей догнал друзей, и в тот момент, когда он поравнялся с ними, над облетевшим сквером, над сырыми пустынными улицами, над всем затихшим спящим городом раздался из репродуктора полуночный бой кремлевских часов. Мерные звучные удары раздавались полновесно и мощно, как биение большого нестареющего сердца.
РАССКАЗЫ
КОРОТКИЙ МИГ УДАЧИ
В твоем последнем стремительном повороте не было чувства страха, через несколько секунд после него ты встретил неизбежную судьбу, такую же холодную, как снег на твоих лыжах, и тебя не стало. Твои глаза закрылись навсегда. Но в свете близкой победы они уже видели высшую цель.
У того, кто шел впереди, на спине громоздился большой, тяжело набитый рюкзак. Второй тащил две пары горных лыж, увязанных ремнями. Они шли молча, сильно согнувшись, ступая след в след. Двое других поднимались налегке. Журналист, собираясь в горы, взял у знакомых туристские ботинки и нарядную теплую куртку с капюшоном. Поднимался он неумело: часто перебегал с одной обочины на другую, перепрыгивал грязь и ручьи и скоро стал задыхаться. Четвертый, хирург, шел экономно, как человек не первый раз в горах.
Двое впереди, с рюкзаком и лыжами, свернули с раскисшей дороги на узкую тропу, глубоко протоптанную в сыром оседающем снегу, и пошли куда-то в сторону. Не оглядываясь, они продолжали идти размеренно, по-лошадиному. Журналист остановился и подождал, пока подойдет товарищ. Надоевшую куртку он все чаще откидывал с плеч, подальше от горевших щек и страдальчески вертел головой, стараясь вздохнуть поглубже.
— Подъемчик… — проговорил он, задыхаясь. Оглянулся вниз, на далекий, застланный туманом город, и перевел глаза вверх, куда уходила черная грязная дорога.
— Устал?
Журналист, держась обеими руками за грудь, покрутил головой.
— Колет немного.
— Еще два поворота, — сказал хирург, не останавливаясь.
На тропу за лыжниками он не свернул, а пошел по самому краю размокшей дороги, ступая в натоптанные следы. Журналист, балансируя руками, побрел через дорогу, выбрался на снег и принялся топать и елозить ботинками, счищая налипшую грязь.
Когда они поднялись на базу, лыжники, свернувшие на тропу, были уже там. Разувшись, ребята сидели на низенькой лавке у стены домика и с наслаждением шевелили пальцами босых ног. На солнцепеке земля подсохла, ноги лыжников с закатанными до колен штанами покоились на валявшихся ботинках. Рядом, на лавке, сохли носки. Когда хирург и журналист, оступаясь в талом, взявшемся водой снегу, проходили мимо, лыжники лениво повернули головы, но глаза почти не открыли: разомлели. Журналист, удаляясь, раза два оглянулся.
База состояла из десятка маленьких, обитых шифером домиков. Кое-где были открыты настежь окна, и на подоконниках, ногами внутрь, замотав головы майками, сидели парни, подставляя солнцу здоровенные голые спины.
Из крайнего домика, куда направлялся хирург, вышел высокий, очень загорелый и очень седой, совсем белоголовый лыжник в ярко-голубых брюках, сильно натянутых штрипками.
— Вадим Сергеевич! — обрадовался он. — Почему же не позвонили?
— Здравствуй, Сережа, — устало проговорил хирург, пожимая ему руку. Он глубоко вздохнул, впервые за всю дорогу, и снял большие темные очки.
Журналист, отдыхая, выжидающе стоял поодаль. Хирург сделал ему знак подойти.