— Ну Семка, ну Семка! — приговаривал он и не мог взять в толк, как это из дивизионного разведчика, которого он знавал в жестокую, трудную пору, получился вдруг — смешно сказать! — трубач в ресторане. В черемховском ресторанчике тоже гремит что-то до поздней ночи, однако хорош бы он был, Красильников, играя там на трубе!
Дядя Леня умело менял бутылки на столе. Его породистое актерское лицо побагровело, а увлажнившиеся глаза почечного больного любовно взирали на бодрившегося Красильникова. Разговор о сдуревшем вконец Семене потянул воспоминания о Пашке, и Красильников испытывал желание говорить о нем долго, подробно, вспоминая такое, что никому из сидевших и не ведомо. Он всегда любил Пашку, а сейчас особенно, и ему хотелось сказать об этом. Он чувствовал, что все, что он скажет о Пашке, здесь будет дорого и свято. Память о Пашке, как он уже догадался, здесь не пропала.
Отодвигая от него грязную посуду и собирая ее стопкой, нарядная, но почему-то притихшая Роза проговорила:
— Господи, неужели еще раз случится эта проклятая война!
Красильников вскинулся и горячо запротестовал. Ему и в самом деле не представлялось, что вдруг снова побегут в атаку парнишки с худенькими шеями; побегут и станут тыкаться и застывать на белом поле серыми безымянными бугорками в своих исхлестанных пургой шинельках. Сейчас это казалось ему нелепым и страшным, но багровый дядя Леня зловеще покивал своим щекастым набрякшим лицом:
— Много пушек. Слишком много пушек и всякого дерьма накопилось на земле. На стиральные машины их не переделаешь.
— Но пахали же после войны на танках! — возразила Роза.
— Так после войны, а не до! — уточнил дядя Леня и обрюзг, нахохлился еще больше, — совсем утонул в щеках.
В комнате становилось жарко, невыносимо знойно, время будто остановилось, — до такой степени слепил устоявшийся солнечный свет. Сколько часов прошло, как он приехал, вылез на вокзале и отыскал эту квартиру? Красильников открывал глаза и видел одно и то же: дремлющего напротив дядю Леню. Старушки за столом не было, ушли и остальные, и усталая Роза незаметно прибирала на разграбленном, захламленном столе.
Дядя Леня вдруг сильно потянул носом и поднял затяжелевшую голову. Морщась, он оттянул на горле надоевший галстук-бабочку.
— Сельтерской бы…
— Я чаю согрею? — с готовностью предложила Роза.
Скривившись еще больше, дядя Леня вяло махнул рукой и уперся в стол, — поднялся.
— Идемте, молодой человек, ко мне, — сказал он Красильникову, поворачиваясь уходить. — Идемте, идемте!
Словно спрашивая совета, Красильников посмотрел на Розу, и она проводила их мягкой усталой улыбкой.
Через темный бесконечный коридор, задевая какие-то шкафы и вешалки, они попали в просторную, но сильно заставленную комнату. Здесь было прохладно, много книг по стенам и в углу на полу. Красильников сразу же заинтересовался иконой в тяжелом дорогом окладе. Дядя Леня с облегчением сорвал с шеи галстук и расстегнул ворот. Плюхнувшись на диван, он махнул галстуком на стену, где рядом с иконой висел увеличенный портрет молодого щеголеватого мужчины с косой дарственной надписью в нижнем углу.
— Узнаете? — отрывисто спросил он, обмахиваясь галстуком, а так как Красильников молчал, близко рассматривая портрет, дядя Леня назвал знаменитую в стране фамилию артиста, руководителя эстрадного оркестра.
— О! — с почтением произнес Красильников, пытаясь прочесть стремительную дружескую надпись.
— Да, — желчно сказал дядя Леня, неловко ворочаясь на диване, — все мы вроде бы вылупляемся из яичек, но одним суждено летать, а другим… даже и не придумаешь, как сказать! Прозябанье, мрак. Тоска!
Его мучила одышка, и он, колыхая под рубашкой великим чревом, возился на диване, устраивая свое грузное нездоровое тело. Лицо старика опало с висков, совсем как у больного отекли книзу щеки.
— Вот кончится все, и что от меня останется? — ворчал он. — Может, табличка только на дверях. Так и она не моя. Это еще фатер драгоценный устраивал себе комфорт.
Наконец он успокоился, затих, — нашел удобное положение. Но едва Красильников тронулся на цыпочках к двери, он медленно открыл протрезвевшие сосредоточенные глаза и, думая о чем-то своем, сделал пальцем короткий жест, прося задержаться.
— Вы, юноша… — негромко заговорил он, — вы, юноша, правильно сделали… — и вдруг скривился, умолк, с усилием потирая грудь сбоку, там, где, выпирая, начинался огромный живот. Зажмурившись и трудно дыша сквозь зубы, переждал. — Вы, дорогой мой, правильно сделали и хорошо, что не забыли Розу. Я не о деньгах совсем говорю, нет. Хотя, надо сказать, деньги тоже не последнее дело. Ведь за своего драгоценного Павла бедная девочка не получила ни копейки. Хоть бы мизерную пенсию! Мало ей было страданий, так еще и это… А, скверно все устроено на земле!