Не понять было, шутил, всерьез ли все рассказывал парень, но Красильников видел, что оркестранты хоть и посмеиваются, а слушают заинтересованно. Саксофонист ему нравился все больше.
— А что, очень даже возможное дело! — поддержал он его. — Правда, Семен? Вспомни-ка, как на фронте крыли. Ах, и крыли же! Птицы замертво валились! Пули пугались! А?.. — Он переждал, пока отсмеются, и глядел на всех весьма воодушевленно. — Это сейчас смешно, а вот когда до смерти, как пелось, четыре шага, так человек во что хочешь начинает верить. И что пуля его облетит, если испугать ее как следует, — тоже верит. Не вру! Семен, да ты сам скажи им, не молчи. Им же все интересно!
Он готов был удариться в воспоминания, сгрудить ребятишек вокруг стола поближе, чтоб сидели и не дышали, узнавая, как доставалось когда-то старшим, и уж случай приготовился подходящий, тот незабываемый случай, когда смерть не в четырех шагах, а рядом, совсем вплотную караулила разведчиков, но они все же выбрались и уцелели, и не только уцелели, унесли лихие головы, но еще и «языка» с собой приволокли. Великий, почти необъяснимый теперь случай! Объясни его попробуй вот тут за столиком! Не поверят. А ведь было, на самом деле было, — не придумано под хмелем… Притихшие оркестранты, почувствовав настроение, приготовились и начали сдвигаться, как вдруг Семен поднялся и заторопил, заподгонял всех, кто сидел за столом:
— Пошли. Пошли-ка, ребятки.
Похоже, у него внезапно возникло какое-то свое решение и ему не терпелось поразить собравшихся. Уходя от столика, он многозначительно сдавил Красильникову плечо:
— Посиди, послушай. Сейчас услышишь.
— Сеня, — напомнил, направляясь к эстраде, саксофонист, — четыре заказа из зала. Деньги получены.
— Ничего. У меня идея.
Стол опустел, вокруг в беспорядке остались покинутые стулья. Красильников ждал, недоумевая, чем собирается удивить его Семен.
Парни из оркестра один за другим вспрыгивали на эстраду, расходились по местам, брали инструменты. Семен, сильно прихрамывая, ковылял позади певицы и, придерживая ее за локоть, что-то втолковывал. Девушка, приноравливаясь к его перебивчивому шагу, внимательно слушала и кивала головой.
Появилась на эстраде рыхлая мрачная дама, села за рояль. Старик скрипач, наспех поужинав, пробирался на свое место и несколько раз утер ладонью губы.
Семен, застегнутый, строгий, оглядел, все ли на месте, и, разминаясь, поиграл пальцами на клавишах трубы.
Можно было начинать.
Оркестр, замерев на местах, смотрел на девушку, ожидавшую у самого края эстрады. Опустив руки, она стояла и ждала, пока утихомирится зал. И шум понемногу пошел на убыль.
Она дождалась такой тишины, что стал слышен дребезг грязной посуды, сваленной где-то далеко на кухне.
— В память старых друзей, — внятно, негромко произнесла она, и голос ее достиг самых дальних, самых дымных углов безмолвного, притаившегося зала, — в память наших отцов, братьев, сыновей… в память наших любимых, не вернувшихся с войны… в память всех погибших… оркестр исполняет популярную фронтовую песню… «Землянка».
«Ч-черт! — умиленно восхитился Красильников и заволновался, заерзал на стуле, — Это он здорово придумал!»
Свет в зале и на эстраде погас, исчез в темноте оркестр, осталась одна девушка, высвеченная косым лучом сверху.