И тут Красильников с удовольствием увидел замешательство. Настоящая ли память о погибшем отце, которая все же сберегалась им, голос ли фронтовика, задевший парня за душу, или прямой взгляд настойчивого гостя, но Олег почувствовал себя неуютно. Однако он не поддался и, упрямо настраиваясь на прежний лад, как-то неуловимо ловко поиграл в воздухе тонкими разболтанными кистями барабанщика.
— Как не сохранилось? — возразил он с пущим вызовом, выдерживая заинтересованный прицельный взгляд Красильникова. — А надпись? Не читали на дверях? Папашкино произведение. С тех давних пор. Мамахен и слышать не хочет, чтоб содрать. Реликвия! Фреска Рублева! Со временем придется в бронзе увековечить.
— Да-а… — протянул Красильников. — Хорошенькое, я гляжу, дело… Ах, драть, драть тебя надо было, поросенок! В свое время, конечно. А ведь не драли, наверное? А?
— Не! — тотчас же весело, теперь уже с явным намерением не давать спуску, откликнулся Олег, и Красильникову стало неловко под его слишком ясным, слишком бессовестным взглядом. — Некому было. Я же незаконнорожденный. Мамашка, как говорят простые советские люди, меня в подоле принесла. А незабвенной памяти папашка…
— Щенок! — не выдержал Красильников и хлопнул по столу, обрывая разглагольствования обнаглевшего мальчишки. Какие говорливые, какие речистые пошли они нынче!..
— Тихо, тихо, — вмешался Семен, поднимая голову. — Без скандала.
— Да как он смеет! — расходился Красильников, нисколько не сомневаясь, что все они здесь, пожалуй, против него заодно: и эта девчушка с порочными перепуганными глазенками, и циничный умный саксофонист, и с Пашкиным характером Олег, закусивший теперь удила, а в первую очередь, в самую первую — этот, напротив: Семен.
— Наверное, смеет, — тотчас вступился за своего Семен, все больше забирая право возражать и один на один вести неприятный разговор. — Пожалуй, даже точно можно сказать: смеет. Его право.
— Не смеет! Не имеет права! Никакого права! Слышишь?
Красильникову хотелось поддержки, союзника, единомышленника, но видел он одни пустые взгляды равнодушных молодых людей, которых если что и волновало сейчас, так лишь назревающий скандал. Один Семен не смотрел ему в глаза, не поднимал головы, но усмехался краешками губ и только и делал, что вращал с ироническим видом фужер с раскисшим окурком. И эта тонкая ухмылка, это сознание собственного авторитета у не обломанных еще жизнью юнцов все больше выводили Красильникова из себя. Понимал, не понимал он, хромой беззубый подонок, что будет с этими ребятишками, попади они вдруг в смертельный переплет в какой-нибудь накрытой огнем воронке!
— Твоя работа? — спросил неожиданно Красильников, отбрасывая всяческую деликатность. — Чего молчишь?
— Зачем моя? — нисколько не обиделся Семен и даже голову склонил набок, будто целиком поглощенный вращением фужера. — Так уж и моя. Скажешь тоже…
— Гад! — не удержался Красильников. — Ты что делаешь? Ты понимаешь, что творишь? Это же твоя работа. Я по роже твоей поганой вижу… Чего ты рыло воротишь? Сюда смотри!
— Тихо… Тихо, я сказал… — Семен резко отодвинул фужер и поднял побледневшее лицо. — Скандала не нужно. Не в твоих интересах.
— А я говорю: гад! Гад!.. Если бы Пашка был сейчас живой…
— Паш-ка?! — взвился вдруг Семен и, уронив фужер, напряг плечи, вцепился обеими руками в край стола. — Может быть, ты хочешь, чтобы я сказал, почему он не живой? А? Хочешь?..
В прорвавшейся ненависти, нисколько теперь не сдерживаясь, он кричал, лез в самые глаза и будто порывался опрокинуть стол на противника. Красильников, глядя, как дергает и ломает судорога его бешеное лицо, каменел и выпрямлялся с презрением, с брезгливостью, со злостью. Да, это был тот самый человек, которого приходилось когда-то держать на мушке, под прицелом. Нисколько не изменился.
— Сука, — произнес он, поднимаясь из-за стола и не замечая никого вокруг. — Тварь поганая. Мало тебе рожу били. А ну пойдем! Пойдем выйдем… Вставай!
— Ха! Герой! — мстительно расхохотался Семен, показывая все до одной золотые коронки. — Сиди и не рыпайся. Видал таких. Тут тебе не Чухлома твоя, не Черемхово…
Бац!.. Откуда только что взялось? Никогда в жизни Красильников не подозревал, что в состоянии так сильно, так плотно ляпнуть человеку в самое лицо. Им овладело какое-то давным-давно забытое помрачение, когда, поднявшись из-за бруствера под пули, человек живет одной лишь подмывающей на крик яростью и старается поскорее пробежать, ворваться, спрыгнуть и — бить, колоть, крушить, уничтожать, чтоб никогда больше не подниматься, не бежать, не ждать смертельно, что клюнет тебя в сердце наизлет литая хищная пуля.